Ванька топтался тут же и никак не мог придумать, зачем стоит. Поправил ремень, помялся.

— Игорь Юрьевич, а можно глянуть? — он кивнул на кобуру. — Я такой только на картинке в лавке видел.

Я вынул револьвер, откинул барабан и подал ему рукоятью вперёд.

Ванька взял обеими руками.

— Второй ствол у него под макр, — сказал я. — Держит заряд часа два, потом уходит.

— Работа мастерской Скрабеля?

— Ага.

— У инквизиторов у всех револьверы?

— У всех, так положено. Мы же боевые маги.

Мальчишка повертел оружие, заглянул в барабан, зачем-то понюхал и вернул с таким лицом, будто ему дали подержать чужого младенца. Потом кивнул и убежал на построение к своим. Полунин уже собирал студентов в колонну и голосом, поставленным на аудитории, наводил порядок.

Я не спешил уходить с платформы. Встал у столба и по одному снимал ауры сходящих пассажиров. Полторы сотни рисунков легли в память, и если хоть один из них всплывёт потом за морем, я буду знать, что хвост дошёл и сюда.

Проводник тем временем выпустил последнего пассажира, спустился сам и остановился напротив своего вагона. Стоял и смотрел на оплывший борт и на дыру там, где полагалось быть крыше. К нему подходили железнодорожники, жали руку, что-то говорили, рядом стоял проводник переднего вагона, и держались они чуть смущённо. Два вскрытых вагона, и ни одного покойника.

— Это не мне, — донеслось оттуда. — Это вон им спасибо, — проводник кивнул на колонну студентов, идущих по платформе. — Целый вагон лекарей ехал. Малым практика, а людям жизнь.

Я подошёл ближе.

— Что теперь с ним будет? — я кивнул на вагон.

— С этим-то? — проводник глянул на борт уже спокойно. — На ремонт откатят. Недели через две будет как новенький, — он вытащил из кармана часы, щёлкнул крышкой. — А состав через пять часов пойдёт обратно, до Новоархангельска. Вот только отцепят два битых вагона. Утром сюда, вечером туда, так и живём. Вечером-то тихо всё должно пройти, миграция к ночи успокаивается.

Он спрятал часы и посмотрел на меня.

— Спокойной дороги вам, ребята.

— Спасибо. И вам, сударь.

Из туннельной пристройки в город выпускал длинный коридор, а за ним открылся зал ожидания, и там уже начинался Балтийск: гомон, тележки, носильщики, встречающие в три ряда. Над головами держали листы бумаги с надписями цветными фломастерами: «Князь Реутов», «Артель Кожина», «Семья Головиных, трое». Люди находили своих, толпа убывала.

Я огляделся и заметил переговорный пункт при вокзале, слева от касс, восемь кабин, барышня за конторкой, очередь в три человека.

— На большую землю, — сказал я, протягивая бланк с номерами. — Петербург. И вторым звонком местное управление, колониальный отдел.

— На большую землю, — повторила барышня, принимая у меня бумаги. — Соединю, но предупреждаю сразу: слышно будет плохо. Кабина четвёртая, ожидайте.

Ждал я десять минут. Трубка ожила треском, сквозь треск прорезалось знакомое ворчание, и эхо, как всегда, опаздывало на полслова.

— Слушаю.

— Это я.

— О-о, — Пётр замолчал ровно на столько, сколько надо, чтобы посчитать по задержке, откуда я звоню. — Далеко забрался.

— Ещё дальше собираюсь. Как успехи?

— Разбираюсь. Два выпуска прошёл полностью, чисто, мимо канцелярии, как ты просил. Остальные добиваю, там кое-какие проблемы, но я всё решу. Дня через три вышлю. Куда слать?

— В колониальное управление. На Пономаренко.

Эхо честно донесло до меня паузу.

— Игорёк… Я не ослышался? Пономаренко?

— Не ослышался.

— Ну, гляди.

В гостиницу нельзя, до востребования конверт или пролежит месяц, или уйдёт не в те руки. А Пономаренко теперь мой, с потрохами. Вот пускай и работает. Не всё же мне наживкой.

— И вот ещё что, — я перехватил трубку. — Ухожу за море. Возможно, на неделю или полторы. Так что буду без связи.

Пётр помолчал.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, значит, буду ждать, — сказал он наконец, и голос вернулся в привычную колею. — Ты там поосторожнее, Игорёк. И честно скажи: ел сегодня нормально?

— Ел. Дважды.

— Врёшь ведь.

— Вру.

— То-то, — хмыкнул он. — До связи.

Второй звонок дали через три минуты, и слышно стало не в пример лучше.

— Пономаренко, — голос канцелярский, ровный, будто он и трубку снимал по уставу.

— Воронов. Как список?

— На две трети. Полный будет через пять дней.

— Хорошо. А что по слежке за мной?

— Пока непонятно, но я работаю, нужно ещё время.

— Понял. И вот ещё: на твоё имя придёт пакет из Петербурга, от частного лица.

— От частного лица, — повторил он.

— Внутри список фамилий. Сверишь с тем, что получится у тебя.

В трубке помолчали, и я почти видел, как он записывает мою устную просьбу к себе в тетрадь, чтобы она стала хоть каким-то документом.

— Принято.

Из кабины я вышел с чувством человека, уходящего в отпуск. Что мог, раздал. Дальше без меня.

Справку о рейсах и билеты на корабли нужно брать в портовом агентстве, через две двери от железнодорожных касс. Перед этим я снял плащ. Попробую купить билет как обычный пассажир.

— Вам в «Покровск» или в «Братск»? — служащий не поднял головы от журнала.

— В «Братск».

— В «Покровск» у нас портал под боком, три раза на дню ходят. А в «Братск» морем, караваны лишь по утрам, — он перелистнул страницу. — Пассажирские места… на завтра всё занято. Есть на послезавтра.

— А раньше?

— Раньше… — он поднял взгляд от бумаг и наконец посмотрел на меня, — если только по сговору с хозяевами груза, сударь. Грузовые своих берут, кого фрахтователь впишет.

— Давайте тогда билет на послезавтра, — я протянул деньги.

Через пять минут я стоял на улице с билетом в кармане. Пошёл к набережной, накинув на плечи чёрный плащ. Седельные сумки хороши всем, кроме одного: носить их человеку не полагается. Крепления под багажник, жёсткая спина, короткий ремень. Я перекинул обе через плечо, сверху лёг чехол с дробовиком, и уже через квартал пряжка нашла себе место на ключице и возвращалась туда, как ни перехватывай.

Такси подкатило само.

— Куда изволите, сударь?

— Пешком дойду. Город небольшой, весь внутри стены.

— Дело ваше, — таксист не стал настаивать, лишь бросил взгляд на плащ. — Не запаритесь?

— Ничего.

Он уехал искать пассажира посговорчивее, а я пошёл дальше. Насчёт «запаритесь» таксист ошибался: маг жизни гонит лишнее тепло через кожу не задумываясь, как не задумываются о дыхании. Плащ грелся на солнце, а я нет.

Вышел на центральную площадь, а за ней открылась набережная. Слева, ближе к выходу в море, стояли военные корабли, два низких серых корпуса с чехлами на орудиях. Правее теснились охотничьи, рыболовные и грузовые, борт к борту, в три слоя. Ближе к центру, за молом, белел яхт-клуб, и там места хватало всем, суда стояли просторно, как господа в театре.

Я пошёл по набережной в сторону кранов, как советовал аспирант. Народу тут хватало, шли разом: грузчики, конторские, бабы с корзинами, матросы. Но чёрный плащ работал лучше гудка. Передо мной расступались за полшага, не глядя в лицо, и в толпе с двумя сумками и чехлом это стоит дорогого.

От воды пахло не морем, как в «Павловске», а мокрым канатом, рыбой и мазутом в равных долях. Справа шли конторы, склады, вывески: пароходство, страховое общество, ещё одно пароходство, кабак, лавка судовых припасов, снова кабак.

Через километр народ поредел. Пошли краны, ржавые суда, поднятые на берег, штабеля бруса, вагонетки, узкоколейка через дорогу. Запахло горелым.

Справа открылся сухой док. На клетях стояло судно с ободранным бортом, по железу били вразнобой, а у дальней стенки водник вынимал из бухты прогулочную яхту, вода под днищем вспухла горбом, подняла её, пронесла и уложила на подставки мягко, как ладонью, только кильблоки скрипнули. Дальше маг огня вёл струёй пламени вдоль днища вытащенного баркаса, снимая наросшую за навигацию бороду из ракушек, и пахло от этой работы горелой известью и сбежавшей из кастрюли ухой.