— Юра! — Полунин повернул голову.

Аспирант вжал пальцы в висок, побледнел. Из носа у него сразу потекла кровь.

— Не держу! — выкрикнул он. — Тяжёлая тварь.

Двадцать пять.

Дробовик в руках. Картечью в такую тушу можно хоть до вечера палить — не пробьёт.

Зверя на поводок мне не взять.

Зато зверю можно солгать.

О чём врать, думать не пришлось.

О чём спорят в учебниках, когда пишут про миграции, я не помню.

О чём не спорит самец платибелодона в сезон гона, знает любой охотник.

Я не полез ему в волю. Воли там на две ложки, и та не по моей части. Вошёл выше, в горячее и мутное, где у него лежит всё сразу: тяжесть тела, голод, жар от гари, чужой визг. Ни одной мысли. Месиво.

И закинул в это месиво образ самки.

Не картинку, а запах и след. Мол, прошла только что. Левее. Уходит.

Подбросил и отпустил.

В ответ в меня вошёл жар, тяжесть, голод и то, о чём в приличном обществе молчат. Я взялся за поручень, пошатнулся, глядя на свои сапоги.

Врать дольше секунды у меня бы не получилось, но дольше и не понадобилось. Его всю дорогу тянуло туда же, куда и всю волну, я только напомнил, куда именно.

Платибелодон задрал башку и взревел. Не так, как ревут на боль. Протяжно, с переливом, аж стёкла бы задрожали, будь они тут. Развернулся на месте, снеся попутно несколько средних тварей, и пошёл влево, вперевалку, набирая ход, ошеломлённый и целеустремлённый одновременно.

— Позвало его! — крикнули из прохода. — Вот те крест, позвало! Ломанулся, как жеребец!

Кто-то нервно засмеялся. Усатый сказал, что зверь дурной, а дурные живут дольше.

Ванька головы не поднял. Он затягивал второй жгут на ногах водника.

Я обернулся.

Полунин смотрел на меня. Когда рядом легла моя работа, профессор пытался вернуть контроль над монстром и поэтому всё увидел.

Расспрашивать он не стал. Да и я объяснять не собирался.

Старик достал платок, вытер пальцы, сложил его вчетверо и убрал в карман. Потом расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

Полоса кончилась на тринадцатой минуте, и последние, отставшие от волны твари ушли влево, к лесу, даже не пробуя догнать состав. Стрельба стихла сначала в голове, потом у нас, потом в хвосте, и в наступившей тишине сделалось слышно, как в вагоне кричат и как громко стучат колёса.

Полунин встал, снял китель, повесил его на крючок аккуратно, будто собирался читать лекцию, закатал рукава до локтя и первый раз за весь день заговорил в полный голос.

— Столики опустить. Тяжёлых на скамьи, ходячих в проход к стенке. Третий курс ко мне, второй на жгуты и повязки, первый держит и подаёт. Кого тошнит — отойдите в сторону и возвращайтесь, дело житейское.

Из переднего вагона к нам понесли раненых. Обожжённых набралось девять человек, четверо тяжёлых. Их тащили на снятых столешницах, в проходе теперь не шагнуть, а студенты в тужурках с зелёными кантами, всё утро просидевшие без дела, наконец занялись тем, ради чего их и везли.

Второй курс вязал и перевязывал, третий работал по кровотечениям, а первогодки держали, подавали и говорили с ранеными о всякой ерунде, потому что разговаривать с человеком, пока его штопают, тоже часть ремесла. Мелкое затягивали магией на месте: небольшие ожоги, рассечение, полопавшиеся от кислоты и жара сосуды. На большее их уровней не хватало, и никто не геройствовал, Полунин за этим следил. Одного мальчишку вырвало в тамбуре, он вытер рот рукавом и вернулся, и никто ему ничего не сказал. Другой, лет девятнадцати, работал спокойнее и быстрее старших, и Полунин дважды отправлял к нему тех, с кем не справлялись старшекурсники.

Проводник вскрыл вагонный неприкосновенный запас: ящик эликсиров первой помощи пестовской мануфактуры. Лили, не жалея. Новую ногу эликсир не вырастит, но ожоги под ним переставали гореть, и люди замолкали один за другим, пока в вагоне не остались только звуки обычной работы: рвут ткань, считают, просят подержать.

Вода тоже нашлась. Из локомотива по цепочке передали резерв, четыре канистры из машинного запаса, и первую тут же вылили на ноги воднику. Поздно, но всё-таки легче.

Полунин просидел над ним дольше, чем над всеми прочими вместе. Кислоту магией не выведешь, её только смывают, а всё, что она успела съесть, придётся резать в госпитале, и старик не скрывал этого ни от кого, включая самого раненого. Он остановил кровь, снял боль и держал парня в сознании, а тот в сознании держаться не хотел и всё порывался посмотреть вниз, но профессор ровным голосом советовал ему смотреть лучше на потолок, там интереснее.

Аристократы притихли и никому не мешали. Усатый, без сюртука и с закатанными рукавами, полчаса держал на весу ногу незнакомому человеку из переднего вагона и, кажется, забыл, что держит. На мальчишек он при этом смотрел, не отрываясь, как глядят на чужую работу, какую впервые видят вблизи. Дама с перевязанной правой рукой левой распускала на полосы что-то из своего гардероба, явно недешёвое, и подавала студентам. Землевик помогал остальным.

Проводник с помощью огневика из второй секции, которого вытащил усатый, вскипятил чай и разливал левой, правую он держал на весу, замотанную по самые пальцы. Кто-то из первокурсников грыз походные галеты, держа их грязными руками.

Юра сел на пол в проходе, привалившись спиной к скамье. Руки у него оставались в чужой крови до локтя, и он их не вытирал.

— Игорь Юрьевич, — сказал он, глядя перед собой. — Утром Иван у вас спросил, а я его одёрнул. А спросить-то надо было. Вы же тоже маг жизни. Почему зверя не берёте?

Я перевёл на него взгляд. Ответить не успел: Полунин, не отрываясь от чужого запястья, поднял свободную руку.

— Позвольте, я.

Старик завязал узел, проверил его пальцем и заговорил, не оборачиваясь.

— Ты, голубчик, за сезон поднялся почти на уровень и решил, что понял, как растёт умение. Зверь дёшев. Зверей вокруг тысячи, каждый с отдачей, и каждый прост: голод, страх, самка да чужой запах. Одна комната, и та без мебели, заглянул — и всё увидел. Ты за лето перещупал их сотни, оттого и пошёл вверх. Это не заслуга, это изобилие.

— А человек?

— А человек это сорок комнат. Половина заперта, в остальных темно, а то, что тебе нужно, хозяин сам от себя спрятал в дальней, под половицей, и дорогу туда забыл. Работа по человеку это не «взять и повести». Это войти тихо, найти в темноте нужное, не своротив мебели, и выйти так, чтобы хозяину дурно не сделать, или сделать тихо, чтоб тот не узнал, что в доме кто-то был. И расти в ней негде. Зверей тебе хоть отбавляй, а сотню людей для упражнений никто не выдаст, а кто выдаст, от того беги без оглядки. Оттого по людям растут в разы медленнее, растут в одиночку, и показать эту работу нельзя, она вся внутри чужой головы.

Полунин ещё раз проверил, хорошо ли затянул бинт, и посмотрел на аспиранта.

— Так что не путай, голубчик. В инквизиторы не списывают тех, у кого со зверем не задалось. Туда уходят лучшие, делать самую тонкую работу нашего ремесла, и делать её там, где нет ни зрителей, ни аплодисментов, и где никто никогда не крикнет тебе «браво». И спрашивать такого человека, силён ли он по своей части, — всё равно что спрашивать хирурга, глубоко ли он режет.

Юра посмотрел на свои руки.

— И вот что ещё. С Ивана спроса нет, ему восемнадцать, и он спросил вслух, как и положено в его годы. А ты утром цыкнул на него, но глазами спросил ровно то же самое. Это хуже. Тебе через год своих стажёров вести.

Старик вытер пальцы о поданную воздушницей тряпку и повернулся ко мне.

— Игорь Юрьевич, простите моих. С первого курса учу их спрашивать всё подряд, потому что медик, постеснявшийся спросить, рано или поздно кого-нибудь уморит. А различать, у кого и как, на это у меня в программе часов не отведено.

Я кивнул и глотнул чаю. Сладкий, две ложки. Проводник не спрашивал.

Ванька сидел на полу у скамьи, привалившись к ней спиной, и держал кружку обеими руками, потому что одной у него не выходило.