Проводник обнаружился на потолке. Из лаза в тамбуре торчали его сапоги, вниз сыпались гильзы, митральеза над головой стучала коротко, по три-четыре. Служивые с началом волны разошлись по пулемётным гнёздам, вот и весь секрет, куда пропала обслуга.

В третьей секции работали всерьёз. Землевик так и не убрал ладонь с рамы и наружу не смотрел вовсе, а перед составом одна за другой вставали земляные гряды, ломали тварям шаг и роняли их под чужие удары. Из четверых он тратил меньше всех и мог тянуть так хоть до вечера. Усатый снял сюртук, закатал рукава и бил уже не крупными, а по одному, коротко и зло. Дама бросила перчатки под скамью и одну за другой закручивала воронки, проходившие через ряды монстров.

Молодой водник сидел на корточках у кувшина и цедил из него по капле.

— Проводник! — крикнул он вверх, в лаз. — Кувшин! Хоть полкувшина!

— Не могу-с! — отозвались сверху между очередями. — Всё роздано! У стен ещё подвезут!

И митральеза застучала дальше.

Про спор на сто пятьдесят уже никто не вспоминал.

Полунин сидел, как и сидел: два пальца у виска, глаза закрыты, только воротник расстёгнут и на виске мокро. Ещё недавно он работал как на кафедре: довёл, подставил, уронил, дал студентам досмотреть. Теперь как орудийный расчёт: подвёл, сбросил, взял следующую, и ни одного лишнего движения. Юра держался рядом тем же манером, справочник валялся под скамьёй, и поднимать его аспирант не собирался.

Студенты молчали. Три десятка человек в хвосте вагона, и ни одного голоса. Двое с задатками, те, кому утром велели брать мелочь поглупее, сидели с закрытыми глазами и больше не улыбались.

— Иван Михайлович, а долго ещё… — начали из хвоста.

— Не мешай, — Юра не обернулся и глаз не открыл.

— А их не убавляется, — сказал Ванька, глядя в щель.

Ему не ответили.

Я вытянул чехол и набил дробовик картечными. Антимагические с алой насечкой не трогал: те под револьвер, и по зверью они бьют впустую. Макр во втором стволе револьвера уже набрал четверть заряда, через десять минут можно будет бить из него вполсилы. Только что он тут решит? Мой полный разряд стоит одного фаербола усатого, а пушка одним макровым снарядом выжигает круг ценой в сотню таких. С этой арифметикой лезть к амбразуре — всё равно что плевать в реку.

На одиннадцатой минуте поднялись развалины.

То, что стояло у кромки, и что я тогда не сумел отделить от битого камня, встало на шесть длинных ног. Высотой с пятиэтажный дом на три парадных, голова маленькая, посаженная низко. Туша пошла к путям наискось, широкими шагами.

— Коллембола, — на выдохе сказал Юра, и мне показалось, что его услышал весь вагон.

— Заслонки! — рявкнули из лаза. — Судари, заслонки закрыть! Живо!

Закрыли только студенты. Остальные пассажиры от щелей не отошли: там добыча, за неё заплачено деньгами.

— Амулеты не в счёт, — не открывая глаз, обронил Полунин. — Держат мгновение. Дальше всё.

В тварь ударили из трёх вагонов разом. Огонь, лёд, чей-то каменный клин. Она приняла это на ходу и не сбавила.

Полунин повернул голову к борту. Пальцы у виска дрогнули. Секунда. Другая. Он вернулся к зверю, которого вёл.

Сорок метров.

Голова мотнулась снизу вверх.

Первый плевок лёг по вагону впереди нашего. Из пасти вырвался рваный ком, развалившийся на подлёте. Крышу там вскрыло с шипением, повалил белый густой дым, и из переднего тамбура закричали в несколько голосов.

Пасть твари открылась вновь.

Теперь она била по нашему вагону. Краем, по крыше в районе первого купе. Металл зашипел, дым полез в амбразуры и в щели заслонок, резало глаза, драло горло, люди кашляли и лезли под скамьи, прикрывая лица рукавами.

Крыша над первыми секциями поплыла. Пятно с ладонь, с голову, с колесо. И всё это капало вниз.

Дама в третьей секции вскинула обе руки. Воздух под проеденной крышей уплотнился и встал плёнкой, кислотная капель полилась на её щит и зашипела уже там, наверху. Потолок сыпанулся в проход. Усатый метнулся во вторую секцию и выдернул оттуда двоих в коридор. Землевик снялся с рамы последним.

Водник вскочил, шагнул и запнулся о собственный кувшин, им же брошенный под ноги. Упал между скамьями.

У дамы кончилась мана, и её щит просел на глазах. Она сунулась свободной рукой в кошель с макрами, но пальцы не слушались.

Щит лопнул.

Полилось воднику на колени и ниже. Штанины поплыли вместе с кожей, пошёл пар. На шее у него полыхнуло и погасло, амулет отработал своё мгновение честно. Водник ударил по ногам ладонями и заорал.

Кислота протекла ниже и у самой стенки прожгла пол насквозь. В дыре замелькали шпалы.

Проводник слетел со своего лаза, на ходу сдирая куртку, накрыл ему ноги. Куртка задымилась вместе с рукавами. Он отдёрнул руки и уставился на ладони.

Водник кричал на одной ноте, набирал воздух и снова.

Ниже колен там спасать нечего, это читалось с одного взгляда. Я было кинулся к нему, но из дыры в полу вылезла плоская тварь размером с кошку, из тех, что цеплялись под вагонами. Я шагнул и вбил её каблуком обратно, под колёса. Даже железа не потратил.

Обернулся. А к раненому уже пробрался Ванька, на ходу выдёргивая ремень из штанов. Из хвоста бежали ещё двое, у одного в кулаке бинт.

— Выше колен вяжи! Оба жгута! — я поймал второго за плечо и развернул: дама сидела в проходе, держа перед собой руку с дымящимся рукавом. — Этой руку. Промыть нечем, значит, срезай рукав и вяжи сухим.

Мальчишка кивнул и присел к ней. Ванька уже затягивал ремень над коленом водника. Губы белые, глаза нараспашку, но руки делали.

Коллемболу достали с хвоста состава. Первый снаряд ушёл мимо, второй разорвался под ней, третий был усилен макровым. Земля под тварью вздыбилась и взяла её за ноги. Туша просела, упала на брюхо, и из неё потекло. Трава задымилась, а мелочь, сунувшаяся к туше, вмиг была сожжена кислотой.

За моей спиной, сквозь крик, дым и топот, Полунин сидел с пальцами у виска.

Он всё ещё кого-то вёл. Платибелодон. Туша в шесть с лишним тонн шла вдоль путей метрах в пятидесяти. Полунин подводил её под чужой залп, как делал весь день, тупую, медлительную, послушную.

А в вагоне кричали.

Старик дёрнулся. Открыл глаза. Пальцы сползли с виска и легли на колено.

Секунду он сидел пустой.

Платибелодон встал. Повёл башкой. И пошёл на крик. Видел я его теперь целиком, и не в смотровую щель. Плевок коллемболы маленьким не бывает. Три первых секции и тамбур были без крыши и части левого бока, который попросту поплыл от воздействия сильнейшей кислоты.

Дыру в полу, из которой лезло, накрыли бронещитом, снятым с амбразуры, и по нему уже топали. Поезд хода не сбавлял, его дело идти вперёд, а не считать наши дыры.

Кинул взгляд на раненых. Один тяжёлый, водник. Дама, рука. Остальное — ожоги по мелочи да дым в лёгких. Вагону же перед нами досталось больше: оттуда неистово кричали в десяток глоток. Тяжело ранены. Амулеты выкупили у кислоты первые мгновения, да и воздушников в том вагоне оказалось побольше, чем в нашем. Они смогли удержать щиты над головами, пока народ выбирался из-под тающей крыши.

И весь этот крик, кровь и палёное кислотой мясо манили тварей к двум вскрытым вагонам.

Платибелодон шёл на это. Ему даже выбирать не приходилось.

Сорок метров.

Работать по нему могли двое: передний вагон и наш. Передний вскрытый, его стрелкам сейчас не до работы, да и вышел зверь из их сектора. У нас третья секция пустая: землевик снялся с рамы, сидел на полу и тяжело дышал, у дамы перематывали руку, ну а водник лежал. Задний вагон бил по своему сектору и нашего не видел. Главный калибр так низко не опустишь.

Тридцать.

Кислота съела не только крышу. Она стекла по наружной обшивке, и весь оплывший борт над первыми секциями держался на честном слове. Шесть тонн войдут в него, как палец в растаявшее масло.

А за этим бортом, на полу, сидел Ванька и затягивал ремень на ноге водника.