Значит, весь ужин я буду работать, а он, возможно, не заметит. Мне это не нравилось. Но выбора не осталось: надо понять, насколько он замешан.

Я перешёл улицу.

— А вот и вы, — Кулагин привстал и махнул на скамью напротив. — Садитесь. Я заказал на двоих, не обессудьте, тут готовят хорошо, но долго, лучше заранее.

— За проигранный обед вы щедро расплачиваетесь.

— Долг есть долг, — он разлил воду по кружкам. — А вы, Игорь, в другой раз ходите лучше там, где у входа есть человек, и представляйтесь заранее. Целее будете.

Дальше я взялся за работу. Ни разу не надавил. Спрашивал, ждал, снимал то, что всплывало само, и сверял со сказанным. Так проверяют не человека, а собственную догадку, и я свою топил старательно, вопрос за вопросом.

Всё сходилось, каждое слово.

— Стало быть, звери там, а вы тут, — я кивнул в сторону ворот. — Далеко не отойти?

— Максимум километр, — сказал он просто. — Дальше сон с них слезает, а будить ящеров в клетках нельзя, сами понимаете. Потому и живу при воротах, как погрузку начинаем. Вчера троих загрузили, сегодня ещё столько же. Завтра привезут ещё троих, послезавтра — последних. Больше за один раз осилить не могу, источник не резиновый. Как последних усыплю, на следующее утро и отойдём.

— Так вы не завтра уходите? Я думал, «Печора» завтра.

— Какое завтра? Через два дня, утром. А вы что, тем же рейсом собрались?

— Собирался. Геннадий возвращается, ну и я с ним, работа при нём, — я решил подыграть своей легенде.

— Вот и правильно, — Кулагин кивнул. — Мы с Моисеевым всегда одним рейсом назад идём.

Про себя я уже решил: пойду этим рейсом. Жимин найден, дальше нужны люди. Доложу, вызову, а ещё в море, глядишь, уговорю сапожника открыть одну клетку со зверем, там, где папка, и она вернётся ко мне.

— Клетки-то ваши? — спросил я. — На «Печоре» вы вроде без клеток шли.

— Артельные. Я их тут беру, у охотников при шахте.

— И назад повезёте?

— Да вы что⁈ — он даже отставил кружку. — Железо через море катать — разориться можно. В «Точке» сдам таким же артельщикам — и все дела. Артели меж собой повязаны: кто зверя из колоний возит, кто в центральную, кто на большую землю. Клетки у всех под один стандарт деланы, вот и ходят по кругу, как посуда под залог. Я сдал — другой взял.

Под один стандарт. По всем колониям. Я отложил это туда же, на дальнюю полку, которая тяжелела на глазах.

— Решётки у них знатные. На слона.

— Железо шахтное, своё, — Кулагин пожал плечами. — Что дают, из того и ладят. Потому и толсто.

— И стенки вон какие.

— Брус. Он надёжней доски, та от одного удара хвостом лопается, а брус держит.

О том, что стенки двойные и внутри у них зазор, я спрашивать не стал. Незачем. В голове у собеседника за брусом стояло ровно то, что он сказал: доска лопается, брус держит. Ни второй мысли, ни гладкого шва поверх. Клетки Даниле дают готовыми и крашеными, и думать о них ему незачем.

— Артель эта — она чья? Шахтная?

— Почему шахтная? Сама по себе. Шахта их нанимает, они и охрана, и охотники, двумя делами одни люди кормятся. Шахте дешевле, людям сытнее.

Вот это я отложил уже не на полку, а решил разобрать. Выходит, шахта отдельно, артель отдельно, и всё, что я видел — склад, клетки, «наши люди в порту» — держит артель. Начальство шахты может знать всё, а может ничего и не знать. Старший, что вёл приёмку мотоциклов — артельный, и контур у него не светился, это я помню точно. А вот рукав ему я не закатывал.

— А чего вы их живыми-то возите? — спросил я, хотя прекрасно помнил ответ. — Тут бы снимали шкуру, тут бы и мастерскую поставили.

— Мастерская у меня в «Точке», и она не под одну колонию, — Кулагин оживился, заговорил быстрее. — Зверь со всех концов идёт. Что ж, в каждой колонии по мастерской строить? А шкуру снимать надо с тёплого, в первую четверть часа. Остыл — всё, кожа села, чешуя кусками. Дед мой первым додумался возить их спящими, отец возил, теперь я. Сыновья подрастают, старший зверя уже не боится.

— Тяжело с ними? Всю дорогу ведь держать.

— Держать легко, они спят и не думают. Тварь простая: голод, страх да чужой запах, — он помолчал. — Плохо другое. Когда его на столе разделывают, я это чувствую. Двадцать лет чувствую, а привыкнуть не вышло.

— Кстати, — вспомнил я. — Нашлось у них то, что пропало? Водитель голосил, что с него шкуру спустят.

— Говорят, нашлось, — Кулагин махнул рукой. — Да, чуть не забыл: в контору вам завтра ходить не надо. Я за вас поручился, вопрос закрыт.

Нашлось. Найти её можно только сунув руку под спящего ящера, а к клеткам они ближе шага не подходят. Значит, либо водителю велели замолчать, либо… Ай. Неважно. Через два дня узнаю сам.

Он посмотрел на мои сапоги и вдруг прищурился.

— А вот обувь ваша для здешних песков не годится. Месяц — и она в решето, тут песок как наждак. Хотя крой хорош, — он наклонил голову. — Столичный мастер шил?

— Достались, — сказал я, понимая, что ещё немного — и проколюсь.

— Возьмите местные, из ящерной кожи, пока вы тут. Ваши поберегите, — и он поднял палец. — Только жене моей не рассказывайте, что я людям обувь советую. Попробуйте ей объяснить, зачем человеку восьмая пара сапог.

Он засмеялся всей грудью, открыто, и за соседними столами обернулись и заулыбались тоже, такому смеху не улыбнуться трудно.

А я отметил, что в голове у него про меня сложилось своё: моторист, а сапоги от столичного мастера очень дорогие и речь грамотная. Не из простых, но мало ли их таких по колониям, из бывших аристократов. Поправлять я не стал.

Третья версия оказалась верной. Скучное объяснение победило: человек честно возит зверя, честно арендует клетки и честно не знает, что помогает секте в её делах. Он чист.

Следующие сутки я снова следил за Жиминым.

Утро прошло штатно: без четверти шесть вездеход у ворот, потом дорога до шахты, к обеду на ванны. Машины при участке все одинаковые, с глухими кабинами, и за день они снуют по двору десятки раз, я держал ту, что стояла при конторе, и в середине дня отметил краем глаза, как одна из них ушла на запад, в пески. Отметил и не повёл, машина Жимина стояла на месте.

Вечером моя вернулась в город точно по часам. Подкатила к дому, хлопнул дверцей водитель, но контур не зажёгся. Никто не вышел, кроме охраны.

Пустая.

Я просидел на соседней улице два часа, и за эти два часа успел понять, как меня обвели. Кабины глухие. Внутри не вижу никого, я веду машину, а не человека. Днём он пересел, и пересел буднично, как делал, видимо, не раз.

Через два часа пришла другая машина, такая же. Дверца хлопнула, и контур зажёгся, я поймал его с полсотни шагов и не сразу поверил тому, что вижу.

Источник выскоблен досуха. До самого дна, как выскребают ложкой банку. Обычно он после работы возвращался наполовину пустой.

Значит, Жимин был в дневной машине, что ушла на запад. Туда, куда от промывки ведёт дорога, про которую мне рассказывали двое: полчаса езды, солончак, три пирамиды.

Днём маг ездит к храмам. И потратил там всё, что в нём было, до капли.

Значит, завтра нужно ехать туда. Своими глазами смотреть, на что уходит досуха источник мага пятого уровня.

С этим я и вернулся на южные склады.

У ворот ангара стояла чужая машина — армейский газик с брезентовым верхом. Я просканировал двор на подходе. Морозов, Гена и два мага жизни, и оба верхних слоя я знал.

Полунин сидел на ящике у верстака, без кителя, в одной рубашке. Юра пристроился рядом, на корточках, спиной к стене, и при виде меня открыл рот:

— А почему вы без…

— Юрий, — сказал Полунин, и тот закрыл рот.

Ни звания, ни фамилии профессор не произнёс. За это я был ему благодарен.

— Игорь Юрьевич, — он поднялся навстречу. — Мне нужна помощь. Анатолий Георгиевич говорит, вы сможете помочь.

— Что случилось?

— Группа с практики не вернулась. Шесть студентов, они были при армейском патруле, ушли за восточные гряды брать тварь для полевых работ, под присмотром, всё как положено, — профессор говорил коротко, что было ему несвойственно. — Срок выхода на связь прошёл вчера. Комендатура ищет своих солдат, но шансов, говорят, нет.