Улику я терял не насовсем. Завтра клетки уйдут в море, через трое-четверо суток встанут в «Точке», а в «Точку» я и сам собирался: доложить, вызвать людей, благо расследование Пономаренко подходит к концу. Доберусь, заберу сам или пошлю тех, кто заберёт. А если повезёт, пойду тем же рейсом и уговорю сапожника открыть клетку ещё в море. Хуже было бы, если бы я сейчас стоял с этой папкой в руках.

— Руки. Медленно.

Фонари светили в лицо, оба. Я поднял руки и прищурился.

— Да убери ты свет, ослепил.

Свет не убрали.

Третий подошёл со спины и толкнул меня к штабелю.

— Ноги шире.

Чужие ладони прошли по бокам, по поясу, по голенищам. Быстро и умело, за такой обыск в управлении хвалят.

Револьвер.

Нож.

И всё.

Удостоверение лежало в ангаре у Гены, завёрнутое в чёрный плащ, и второй раз в жизни я порадовался тому, что вышел из дома пустым.

Старший повертел нож. Клинок как клинок, серая рукоять, ни камня, ни клейма. Руны на голом металле видит тот, кто знает, куда смотреть. Такие ножи идут дороже золота, только с виду они как простые охотничьи, и слава богу.

Охранник положил его на ящик рядом с револьвером.

— Как ты сюда попал?

— Через тот вход, — я показал подбородком на дальний торец. — Было открыто.

— И чего ты тут забыл?

— К сапожнику шёл. Знакомый мой. Обед мне проспорил, хочу напомнить.

— Тут тебе не улица. Тут звери, — старший кивнул на клетки. — Порвут, а нам отвечай.

— Так я потому с ящиком и шёл.

— С ящиком-то зачем?

— Кинется — хоть что-то между нами будет.

Молодой фыркнул:

— От этой ящиком не закроешься.

От ворот прибежал четвёртый — водитель, который сидел за баранкой вездехода Жимина, — и заорал через весь ангар:

— Кто в машину лазил? Планшет с бумагами пропал!

Старший медленно повернулся ко мне.

Я уверенно покачал головой.

Второй обыск прошёл злее. Сняли сапоги, вытрясли, задрали рубаху, выгребли карманы до последней монеты. Подняли и разобрали ящик, что я бросил. Молодой прошёл вдоль клеток, посветил внутрь, поругался на спящих ящеров, но ближе чем на шаг он к решёткам не подходил и вернулся ни с чем.

— Не верите — зовите полицию, — сказал я, когда мне вернули рубаху. — Я ничего не брал, а вы меня второй раз трясёте.

Они переглянулись.

— Так что, — молодой мотнул головой на ворота, — идти звать?

— Ты сперва подумай, кого сюда звать, — сказал старший, не повышая голоса.

— А, да…

Разговор про полицию на этом закончился, и это я тоже убрал на дальнюю полку.

Водитель же всё не унимался: он ходил кругами, поминал бумаги и то, что с него шкуру спустят, если не найдёт их. Старший в конце концов не выдержал:

— Сам небось посеял где-то. Человека дважды обыскали — нет при нём ничего. И прятать тут негде.

Сапожник всё это время работал у ворот и подойти не мог при всём желании. К клеткам задом сдала машина с глухим кузовом, борт открылся. Кулагин делал то, что умел лучше всех в этом порту, — держал зверя. Ящер сполз по трапу сам, как во сне, вошёл в клетку, лёг, и только тогда сапожник опустил ладонь.

— К кому, говоришь, шёл? — спросил старший.

— Вон к нему.

— Эй, Данила Ильич! — крикнул молодой. — Твой знакомый?

Кулагин обернулся, посмотрел на меня, поднял руку, мол, мой, и вернулся к зверю. Старший кивнул: подождём.

Освободился он минут через десять, подошёл, вытирая ладони тряпкой.

— Что у вас тут?

— Лазил вот. Знаешь его?

— Знаю. Одним судном шли из Балтийска. Он при мотоциклах Моисеева, по моторам.

— То-то рожа знакомая, — сказал вдруг тот, что светил слева. — Я ж тебя на приёмке видел. Точно! Ты ещё про «Урал» с коляской рассказывал, что он у нас по пескам не пойдёт.

— Не пойдёт, — подтвердил я. — Сварится на первом же подъёме.

И разговор кончился сам собой, как выключили.

К торцу тем временем подкатил вездеход. Из конторки за перегородкой вышли двое охранников, за ними третий, и красный контур, простоявший там всё разбирательство, не шелохнувшись, поплыл к машине. Хлопнула дверца — контур погас.

За всё это время он ни разу не вышел посмотреть, что за крик стоит в ангаре. Даже к перегородке не подошёл.

Старший достал блокнот и карандаш.

— Имя.

— Юрьев. Игорь, — соврал я.

— Где остановился?

— У Моисеева, в ангарах на южной.

Он записал, смерил меня взглядом и добавил в строку что-то ещё.

— Завтра к десяти зайдёшь в контору, — охранник мотнул головой на дверь в двухэтажном здании. — Не зайдёшь — найдём сами, но будет хуже.

Сапоги я обувал сидя на ящике, не торопясь, и слышал, как двое у ворот переговариваются вполголоса.

— Отпускаем что ли?

— А куда он денется? Из колонии выход один — через порт. А в порту везде наши люди.

Кулагин догнал меня уже у выхода.

— Через час поужинаем, — сказал он. — Обед я вам проспорил честно, отдам ужином. Только давайте недалеко, мне от зверей дальше километра отходить нельзя, связь с ними теряю.

— Я в этой колонии впервые, мест ещё особо не знаю.

— Не беда, давайте тогда на площади, у портовых ворот, «Три якоря», при гостинице. Я в ней и живу.

Мотоцикл стоял там, в тени у соседнего ангара. Я вывел его на дорогу и сделал крюк через центр, мимо дома за глухим забором.

Там ничего не изменилось. Машина во дворе, посты на углах и красный контур ровно горит за стенами. Я постоял минут пять на соседней улице, глядя на этот забор.

Не изменилось ничего — и это тоже результат.

Человека взяли, перетряхнули дважды, почти час орали про пропавшие бумаги. Любой нормальный вышел бы хоть посмотреть, что происходит на складе. Этот же не подошёл даже к перегородке.

Два месяца назад мальчишка писал бабке письма: жив-здоров, работа интересная. Теперь к нему не подойти ни даром, ни ногами. И, похоже, дело не только в охране.

Мотоцикл я оставил на площади, на видном месте, под фонарём. Прошёлся, встал в переулке напротив заведения, наблюдая.

До назначенного часа оставалось ещё пятнадцать минут.

«Три якоря» — трёхэтажная гостиница с рестораном на первом этаже: низкая дверь, фонари по обе стороны, столы вынесены под парусиновый навес. Кулагин уже сидел за крайним, спиной к стене, лицом к воротам порта, от своих зверей он и тут не отворачивался.

Мимо навеса женщина катила тележку с бидонами, от колонки. Колесо село в выбоину, тележка накренилась, бидоны поехали. Кулагин поднялся раньше, чем женщина успела ойкнуть, перехватил задний борт, выправил и толкнул тележку через выбоину. Из-под крышки плеснуло ему на брюки. Женщина запричитала, он отмахнулся: ничего страшного, вода высохнет. Отряхнулся и сел обратно.

Потом мальчишка-подавальщик принёс ему воду, принял заказ и на обратном ходу уронил кружку. На звон выскочил хозяин и набрал воздуха, но Кулагин успел первым:

— Моя вина, я его под локоть спросил. Кружку — в мой счёт. И пусть он меня и дальше обслуживает, парень расторопный, второй день прихожу и всем доволен.

Хозяин выдохнул, поклонился и исчез. Счастливый мальчишка унёсся за веником.

Я стоял в переулке и не умилялся. Я присматривался.

Второе дно я искал в этом человеке ещё на «Печоре»: восемь часов просидел рядом и снимал верхний слой, не углубляясь. Подложенные мысли столько не живут, через пару часов швы должны были показаться. Но швов не нашлось. Оставалось одно из двух: либо ставил кто-то настолько сильнее меня, что и думать об этом бесполезно, либо всё это в человеке настоящее. Сегодняшний вечер исключал первое: тот, кого ведут, не встаёт к чужой тележке раньше, чем хозяйка ойкнет. Такое не ставят. Такое или есть в человеке, или нет.

Оставалась последняя версия, и проверять её надо за столом. Но тут стоит быть аккуратнее, ведь Кулагин — маг жизни пятого уровня. Мою магию он мог бы почувствовать с первого взгляда, если бы я её не прятал, но прятать инквизиция учит раньше, чем искать чужих, и для него я так и остался простым человеком. Моторист при машинах Моисеева, разве что говорит правильно — стало быть, инженер с образованием. А вот его дар по мне работать не станет: весь пятый уровень у Кулагина развился на зверя. Крупного ящера он усыпить может с двадцати шагов, а человека лечит так, что Морозову пришлось перелечивать. По людям он пуст и щупа не почувствует.