Прииск вечером не встал, он лишь немного сбавил ход работ. Самосвалы загнали на площадку ещё засветло, и карьер опустел, зато промывка и плавильня работают круглые сутки, под лампами. Ведь стоит только остудить печь, и потом придётся двое суток её раскочегаривать, такого здесь никто себе позволить не мог. Над крышей плавильни держалось зарево, подсвечивая дым снизу. Ночью такой прииск видно за десятки километров.
Обмывать сделку сели все: охотники, конторские, свободная смена. Во главе стола сидели Моисеев и главный приёмщик, Морозов устроился среди охотников и больше слушал. На столе финиковая и здешняя снедь, а посреди этого южного изобилия миска квашеной капусты. Оказалось, приёмщик без неё за стол не садится, и капусту ему возят с большой земли отдельным грузом, с каждым караваном.
Говорили про тварей. Упомянули и нашу зазывалу. Я послушал, как это выглядело со стороны, и со стороны выходило страшнее. Хотя порадовало другое: моей работы на дороге никто не заметил. Потом добрались до ящеров, за какими приехал знакомый мне сапожник.
— Ящер ловушку одну чует, — объяснял охотник напротив. — Потому роем две, одну — чтоб обошёл, вторую — куда обойдёт.
— А в прошлом году кто кого обошёл?
— Дык тот в полтора жеребца ростом был, не по нашей снасти зверь. Уволок ворот с треногой и ушёл. Сапожник потом неделю вздыхал: мол, чем зверь крупнее, тем шкура дороже. Только такую тварюгу заарканить — снасти не напасёшься.
Меня за этим столом держали за технаря, и вопросы мне доставались технарские. Приёмщик поинтересовался, зачем Иваныч задрал воздухозабор под самый бак, — спрашивал он лениво, а слушал внимательно.
— У земли песок висит гуще всего, — сказал я. — Поднял забор на полметра — и фильтр живёт втрое дольше. Только вытряхивать его всё равно надо, тут Иваныч прав.
— Во, — Гена ткнул вилкой в мою сторону. — Он меня понимает, поэтому и работаем вместе.
Приёмщик кивнул и больше меня не проверял.
Мага огня с фиолетовым контуром я узнал сразу: днём он вёл расплав по желобам голыми руками, и на правом предплечье сидело щупальце. Сейчас он расположился наискосок от меня и пил, не стесняясь, только разбавлял финиковую пополам с водой.
— А водяной ваш где? — спросил я его. — Тот, что воду в гору гонит.
— У себя ест. Некомпанейский. Его и не зовут.
Я вышел из-за стола проветриться и сделал круг мимо флигеля при конторе. Ближе тридцати шагов подойти не удалось: голый двор, свет из окон, у крыльца двое из охраны. Щуп сошёл с обоих, не зацепившись, явно амулеты не самодельные. У левого на поясе, рядом с кобурой, висела резиновая дубинка. Зачем дубинка человеку с кобурой, я не понял.
Водника я дождался, хотя торчать столько на виду у охраны — это верный способ запомниться. Отступил в тень, сделав вид, что ухожу. Через минуту маг вышел на крыльцо, стянул рубашку и ополоснулся у бочки. Щупальце на руке поднималось выше и уходило за плечо, к лопатке, а по левой спускалось такое же. Что там нарисовано на спине, я не разглядел, но в иерархии секты это уже выходило ого-го.
Теперь сомнений не осталось. Санька. Александр Жимин, внук Таисии Пестовой. Фамилию Пестовых нынче не носит никто, обе сестры взяли фамилии мужей. Варвара стала Снежной, её наследник — Захар. Таисия стала Жиминой, и один из её внуков был вот этот. По документам они с Захаром троюродные, но Захар из-за разницы в возрасте ошибочно называл его племянником, мальчишка младше на полтора десятка лет. Это был тот Санька, что возил его в пески смотреть три пирамиды.
Прощупать его я не мог. Сразу вспомнился Колька с Обводного: я тогда едва углубился, пара вопросов, и тот уже почернел от запястья до плеча. А эти рисунки Колькиным не чета. Продавить амулет я бы, может, и сумел, только для этого надо подойти вплотную, а вплотную не пустят.
Вездеход подкатил к флигелю в десятом часу. Охранник сел за руль, двое устроились сзади, Александр вышел в свежей рубашке, махнул им рукой, мол, быстрее, и сел на переднее. Дверца хлопнула, и красный контур погас, будто выключили лампу.
Я вернулся за стол и принялся за работу. Спрашивал вслух и снимал то, что всплывало в верхнем слое само, не углубляясь. Главное в этом ремесле — не передавить и не спалиться, так что со стороны всё обязано выглядеть тем, чем и выглядело, — пьяной беседой.
Бригадир подсел ко мне сам, с бутылью.
— Вот скажи мне, технарь. «Урал» с коляской, он бы тут пошёл?
— По солончаку пошёл бы. В песке на подъёме сварится. Мотор там воздушный, обдува на малом ходу нет. Либо масляный радиатор нужно городить, либо ехать и не вставать.
— Во! А наши спорят, — он долил мне и себе. — За моторы!
— За моторы. Меня сегодня ваш новенький удивил, — сказал я, отдышавшись от финиковой. — Который воду в гору гнал.
— А, этот. Силён, да.
— Давно он так умеет?
— Так сам он тут с весны. А фокусы эти — месяца два как.
Всплыло: контора, бумага с печатью на столе, вездеход с глухой кабиной. И сам бригадир, вставший при госте из-за стола.
— А правда, что у вас в песках каменные строения стоят?
— Стоит чего-то, — сказал он мимо меня. — Я не ездок.
И дальше не пошло. Не потому что пьян. Там было заперто. Как у меня информация о доверенном круге Романовых. Стена. Что бывает, если ломиться в такую стену, я знал, поэтому разлил остатки и вернулся к разговорам о моторах.
Человек попроще нашёлся за бараком, на пустых ящиках, это был парнишка из работяг, уже хорошо подпивший. Без источника и без наколки, так что его сознание я подковырнул без проблем. В долгую память с имеющимися способностями я залезть не мог, зато на любой вопрос получал ответ, если парень его знал.
Новенького зовут Александром, прислали с весны, живёт не тут — «его возят в город каждый вечер». Про пески вышло интереснее.
— Ездят наши туда. Я раз ездил ночью, возил цистерну воды. Велели у машины сидеть.
Всплыло чисто, без помех: фары упираются в камень, три пирамиды над грядой, люди стоят кругом, взявшись за руки. С полчаса езды от прииска, и дорога уходит от промывки на закат.
— И чего там?
— А я почём знаю? Воду отгрузил да поехали, — он поскрёб щёку. — Ты туда, друг, не суйся. Без их картинки на руке нельзя, и охрана там стоит наша же, шахтная, только злее.
Я напоследок поправил его воспоминания: наутро вспомнит разве что приезжего технаря, что плохо держит финиковую.
Маг огня тем временем потянулся через стол за бутылью, и я споткнулся глазами о его предплечье. Рукава закатаны, но кожа чистая.
Точно помню, что видел у него щупальце, я такое не путаю. Показалось? Мне не кажется. Значит, фокус.
— Всё, мужики, мне к печи, — он поднялся. — Вернусь через пару часов и продолжим.
И ушёл в сторону зарева.
Я дал ему час.
Плавильня ночью гудела так, что говорить у неё пришлось бы в голос. От стен несло жаром, как из открытой духовки. Смена магов работала у желобов, по ту сторону печи, а маг с фиолетовым контуром вёл расплав по эту, и делал это так же умело, как и днём, словно и не пил недавно.
План был прост. Возьму его разум жёстко, спрошу всё разом, а после сотру разговор и затяну края соседними воспоминаниями, как у работяги.
Оставалась метка. Точнее, её отсутствие. Пётр в своё время неделю ходил среди сектантов с нарисованной, и его приняли за адепта. Значит, на глаз рисунок от наколки отличить трудно. Днём у него на предплечье сидело щупальце, а к ночи чистая кожа. Ряженый при чужих погонах, для солидности перед работягами. С ряженого и спрос другой.
Так я решил. Плата за это решение пришла через четверть часа, и платил не я.
Он отошёл от желобов за штабель изложниц, в тень, остывать. Я шагнул следом, прижал верхний слой его сознания и продавил больше.
— Кто такой Жимин?
Пошло. Крыльцо конторы, бумага с печатью, глухая кабина.
— Что за ритуал?
Пошло. Ночь, круг людей, руки на плечах, голос нараспев.
— Где храмы?
Пошло тяжело, но пошло: дорога от промывки, солончак, три пирамиды в песках. Та же дорога, что у работяги. Сошлось.
