Струя достала меня за опорой. Сбила, прижала к полу и накрыла лицо.

Вода попала в рот. Она стояла столбом, от губ до самого низа, и не давала ни выдохнуть, ни вдохнуть. Грудь дёрнулась раз. Второй.

Я перекатился на живот и пополз, вода пошла за мной.

Три метра до следующей опоры. Метр.

Струя срезалась об угол. Меня вырвало водой, и я стал дышать.

Он гонял меня от колонны к колонне, явно ловя наслаждение. Хотя при желании мог бы уже закончить. Утопить маг воды может и в одном литре, да и заморозку никто не запрещал. Я же ждал, играя с ним. Маг жизни может надолго задерживать дыхание, и всё это представление было направлено на то, чтобы опустошить его источник и подловить момент, чтобы оглушить.

Через четверть часа время пришло, это я понял по тому, как Саша потянулся к кошелю с макрами. Побежал на него по прямой. Оставалось восемь шагов. Четыре.

Жимин попятился. Потом применил заледенение, сильную магию, требующую много энергии. И одежда тут же застыла ледяной коркой. Направил энергию из своего источника в кожу, нагревая её. Тонкий лёд тут же треснул.

Ему меня не удержать, а рядом уже слышались шаги друзей.

Захар и Анна показались между опорами.

Струя ушла влево, разделившись сразу на две. Увидел, как их сбило и опрокинуло на спину, и вода легла обоим на лица.

Я высвободил правую руку, выдернул из кобуры револьвер и швырнул его рукоятью вперёд.

Полтора оборота, шесть шагов, затылок.

Звук вышел сухой и короткий.

Струя рассыпалась в воздухе и упала на камень. Александр сел, потом лёг на бок и не шевелился.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Анна с Захаром откашлялись. Я тем временем полностью освободился от льда. Маг открыл глаза и вцепился пальцами в шов между плитами.

— Не подходи! — крикнул он и захлебнулся. — Нет. Подходи. Это я, слышишь? Это я.

Я присел рядом. Красный контур над ним был значительно слабее.

— Я тебя чуть… чуть не утопил, — Жимин говорил быстро, глотая половину слов, и его трясло. — Я всё видел. Два месяца видел и не мог. Он же Аньку… Аня, Анюта, ты как? И дядя… Захар…

— Сань, мы живы… Ты как? Это действительно ты?

— У меня мало, — Санька схватил меня за запястье обеими руками. — Он почти выдавил меня, понимаешь? Я его сейчас держу только потому, что по башке прилетело. Час. Может, два. Потом…

Я посмотрел на часы.

Двадцать минут седьмого.

— Захар, — сказал я. — Держи его, чтобы сильно не дёргался.

Я зашёл со спины, опустился на колени у головы и положил ладони Саньке на виски. Мария подошла и, увидев, что я готовлюсь, тут же уселась справа, закатала ему рукав до плеча и накрыла ладонями печать — два щупальца у основания. Третье, маленькое, размером с палец, проступившее на правом плече, не трогала. Анна встала за её спиной и положила руки ей на плечи. Захар прижал мальчишке плечи к каменному полу.

— Корми печать и держи в нём жизнь, — сказал я Марии. — Не давай ей сожрать его, пока я работаю.

— Сколько?

— Не знаю. Много. На сколько хватит сил. До победного.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

Я вошёл.

Два пласта, один поверх другого, только уложены не так, как в форте. Наверху чужой: широкий, плотный, разошедшийся по всему объёму. Внизу, придавленный к самому дну, — Санька.

«Здравствуйте, Игорь Юрьевич».

Голос подселенца лёг мне прямо в голову, ровный и деловой. Так говорит приказчик, у которого ты третий покупатель за утро.

И ни одной запинки. Тот, наверху, на площадке, мычал на своём и не знал ни слова по-нашему, а этот два месяца прожил в чужой голове вместе со всей её памятью.

Я стал нащупывать края.

«Не торопитесь. У меня есть, что вам предложить, и я предложу это один раз».

Я молчал и работал.

«Секта. Вся. Кто сидит в водном секторе, кто в земляном, куда идут люди, где перевалка, кто кому платит. Имена, а не намёки: я два месяца почти на самой верхушке тут. Мне докладывали, я знаю. Поверьте, ваше начальство поблагодарит вас, повысит. На сбор этих данных у вас уйдут годы, а тут я вам преподнесу всё на тарелочке».

Чужое биение шло за грудиной. Я обвёл его целиком, как обводят занозу под кожей, прежде чем поддеть.

«Взамен мне не нужно совсем ничего. Кроме сущей мелочи, просто не изгоняйте меня. Я уйду вниз, оставлю ему верх, он станет ходить, есть и разговаривать».

«Врёшь, что оставишь верх».

«Вру, — согласился он спокойно. — Только не в этом, а в сроках. Года три-четыре у него есть».

Я знал что он опять врёт, но да ладно. Поддел иномирца.

Пласт дёрнулся и сжался.

«Хорошо. Второе. Печать. Я расскажу вам, как её снимать».

Вот тут я на секунду остановился.

Он это почувствовал.

«Вижу, что нужно. У вас их сотни ходит, и с каждым одно и то же: тронул — умер. Я объясню порядок. Не сразу, по частям, если не будете меня обижать».

«Сам разберусь».

«Не разберётесь. Орден бьётся за это не одно десятилетие».

Я толкнул силу внутрь. Всю, ровным давлением, в каждую клетку сразу, как учил Пётр.

Тело подо мной выгнулось. Из горла пошёл звук в два голоса: верхний, срывающийся, Санькин, и нижний, ровный, как далёкий обвал. Захар навалился и удержал.

И тогда чужой ударил последним.

«Он умрёт вместе со мной. Печать запитана на меня, но держит она и его. Вытащите — уйдём оба. Вы сами видели, как умирают меченые».

Складно.

Только я видел не то, что он думает.

Без четверти шесть я стоял на террасе и смотрел вниз. Тридцать человек на лежаках, и над каждым уже горел красный. Уже. А жёлтый балахон только шёл по кругу и клал ладонь на предплечье, и под ладонью разгоралось пятно.

Сначала подселение. Потом печать.

Её ставят не на носителя, а на пришлого, и запитана она на него.

Уйдёт он — уйдёт и она.

«Что-то вы замолчали, Игорь Юрьевич».

Я не ответил. Я тянул.

Дальше пошла работа. Обвести, поддеть, держать, вытягивая. Идти за ним вглубь по миллиметру, не отпускать взятый край и выкорчёвывать его из тела.

Он цеплялся за всё, что попадалось: за Санькину боль, за его страх, за остатки воли, а их там оставалось на донышке.

Первый источник у меня ушёл за четверть часа.

Я снял левую ладонь с виска на пять секунд, выдернул из кармана кошель и высушил горсть прямо в кулаке. Обращаться к Анне посчитал преждевременным. Мутные стекляшки посыпались на камень.

Второй источник ушёл за двенадцать минут.

Я перевернул кошель и вытряхнул. Пусто.

— Анна, — сказал я, не открывая глаз.

Она не ответила. Я только ощутил, как её лёгкая рука легла мне на спину. И тут же пошло тепло, источник стал наполняться тонкой постоянной струйкой, чуть быстрее, чем я расходовал.

Я открыл глаза и посмотрел на Машу. Её ладони светились прямо над татуировкой.

Основной расход энергии сейчас шёл через неё. На Гладкове с одним щупальцем у меня уходил полный источник за минуту, а она кормит три и полчаса не отнимает ладонь.

Она поймала мой взгляд, кивнула.

Свод над нашими головами хрустнул.

Иномирец пробился наверх и ударил по кладке, и потолок над нами пошёл вниз целым куском. Захар оторвал одну руку, вскинув ладонь, и камень улетел в сторону.

— Шалит, значит, всё делаем правильно, — улыбнулся Снежный.

Ещё через пятнадцать минут Захар достал из подсумка зелёную колбу, сорвал крышку зубами и влил Саньке в рот, придержав подбородок. Потом ещё раз, и ещё: мальчишка гас быстрее, чем шла работа.

Дальше я перестал считать время.

Чужое, что ещё осталось невыкорчеванным, отступало вглубь, сжимаясь. Оно уже не разговаривало, только упиралось, как старый ржавый гвоздь, который пытаешься вытащить из дубовой доски. Я шёл за ним. Оно ушло под грудину, в тугой комок, и перестало рокотать.

Стало скулить. Тонко, на одной ноте.

Тепло в спине дрогнуло и пошло тоньше. Потом ещё тоньше, с перебоями, как идёт вода, когда в баке остался один ил. Неужели Анна исчерпала свой запас? Она держала на себе двоих полтора часа, вычерпала себя досуха и последние капли отдавала нам.