Женщина с изорванной головой посмотрела на нас с соседнего лежака. Она скатилась вниз на пол, ловко встав на ноги, и тут же побежала прочь.

Мария догнала её, обхватила поперёк и положила лицом вниз, прижав коленом между лопаток. Женщина вывернула голову и вцепилась зубами ей в предплечье.

Мария не выпустила, а лишь прижала её шею. А ведь могла прекратить это мгновенно, но не стала. Умница.

Четвёртый оказался хитрее этих троих.

Парень лежал до последнего, притворяясь, что он без сознания, и только когда Соколов подошёл проверить его ремни, тот резко вскочил, целясь пальцами в горло, и два щупальца на предплечьях мелькнули у подбородка инквизитора.

Соколов накачал мышцы магией и ударил один раз, снизу в челюсть.

Меченого унесло в сторону всем корпусом и развернуло у второго круга лежаков.

Многовато влил. Столько маны в кулак идёт, когда бьют насмерть, и по человеку это видно сразу: голова уходит дальше, чем должна. Я так работаю по тварям, с людьми надо аккуратнее.

Впрочем, этот дышал.

— Захар, — сказал я. — Вяжи их.

Он воткнул лом в шов между плитами и повернул. Камень пошёл волной, поднялся вокруг лежащих кольцами и лёг на запястья и щиколотки, обжав плотно, без зазора. На первого ушло секунд пять, на остальных — меньше. Захар работал молча.

Потом стянул с ближайшего убитого сектанта балахон и накрыл им толстяка в костюме.

Мария протянула флягу. Я сделал два глотка, а остаток вылил на ладони и стёр кровь — свою и чужую.

Шагнул назад и чуть не свалился.

Босой ногой я встал в лужу, натёкшую с первого лежака, и ступня поехала по камню как по льду. Удержал равновесие, переступил, вытер ногу о сухой камень рядом и поднял голову.

Из проёма большой пирамиды вышли трое.

Первый — в красном балахоне. Это был тот, что ночью стоял у края провала и говорил кому-то вниз. Я взял его своим зрением и не увидел ничего. Ни фиолетового, ни красного, вообще пусто. Свой, здешний, родился в этом мире и вырос в нём, и всё, что он делал ночью на этой площадке, делал по своей прихоти.

За ним двое в балахонах попроще, бурых. Эти горели фиолетовым.

Я кинул щуп.

И щуп поймали.

Взяли за него и потянули, как тянут за язык, а потом попробовали отрезать у самого основания. Я успел сбросить, и меня качнуло. Работал один из бурых, левый, судя по дурацкой ухмылке, адресованной мне.

С другой стороны бурый ударил посохом о камень, и я заметил волну, накрывшую всех нас. Маскировочный купол. Видать, боялись они только нашего снайпера.

Дальше пошёл красный.

Затылок прижало сверху, будто на него легла ладонь и надавила вниз, а в ушах встал ровный низкий гул, и в этом гуле пропали все звуки разом.

Лапин уронил карабин. Просто разжал пальцы, и ствол упал на плиту. Следом стукнул о камень револьвер Марии. Свой я так и не успел перезарядить после стрельбы, не дали.

Вместе с карабином на камень свалилась и рация Лапина. Отлетела на полшага и захрипела голосом Гурова.

— Площадка, ответьте. Не вижу вас. Что с картинкой? Повторяю: не вижу ни одного.

Ответить ему было некому. Рация лежала на плите и продолжала звать.

Ершов сел на камень и обхватил голову руками. Лапин опустился на колено, упёрся ладонью, и я видел, как у него белеют пальцы.

По южной осыпи выбрался Волков, весь в песке, сделал три шага по кладке и осел на колено рядом с Ершовым.

Я потянулся навстречу, туда, откуда шло.

И получил.

Меня отбросило внутрь себя, как отбрасывает от оголённого провода. Зубы свело, во рту стало солоно, и несколько секунд я стоял и слушал собственный пульс.

Сильнее меня. Не хитрее, не опытнее — сильнее на голову, и я это понял с одного касания.

А Соколов стоял как ни в чём не бывало.

Стоял ровно, и на лице у него держалась улыбка человека, которому наконец попалось то, что он хотел найти ещё в прошлом году.

— Знакомая школа, — негромко сказал менталист, явно для себя. — Надо же.

Красный балахон надавил ещё. Я это почувствовал по затылку, по гулу, по тому, как Ершов лёг на бок.

Но на Соколове это никак не отразилось.

Он шагнул вперёд, и двоих бурых сложило. Оба сели там, где стояли, один завалился на локоть. Красный отступил на шаг, потом ещё на два, к проёму.

— Этот мой, — сказал Соколов. — Наконец-то. Не лезьте.

Красный ушёл в темноту. Бурые поднялись кое-как, держась друг за друга, и потянулись за ним.

Главный менталист ордена пошёл следом, не ускоряя шага и не доставая оружие. Лапин подобрал карабин, Свиридов уже шёл рядом. Ершов встал, прижал сумку с эликсирами локтем и зашагал третьим, а Волков поднялся последним и побежал догонять. Всё же Соколов был его напарником.

Пятеро вошли внутрь, и там сразу загудело.

Площадка опустела.

Тридцать лежаков, четверо в каменных кольцах, один под балахоном. И мы четверо. Рация на плите вновь зашипела:

— Площадка, четверых вижу. Где остальные?

— На зачистке большой пирамиды, — ответил я в свою. — Действуем по плану.

Маша подняла револьвер и посмотрела на меня.

— А мы что? — спросила она.

— Средняя, — сказал Захар раньше меня. — Там Санька.

Он уже стоял лицом к проёму средней пирамиды и держал лом обеими руками.

— Захар, у тебя есть что из зелий?

— Обижаешь.

Снежный откинул клапан подсумка на поясе. В войлочных гнёздах стояли колбы: четыре зеленоватые и четыре оранжевые.

— Зелёные — первая помощь. Эти — энергетические.

Я взял одну, сорвал крышку и выпил половину. Тепло прошло по жилам до самых пяток, и в затылке отпустило. Вот только вкус не тот, к какому я привык. Он тут был мягче, с мятным послевкусием и без железной горечи в конце.

Повернул колбу и нашёл на стекле вензель.

— Пестовские?

— Только для своих, — Захар щёлкнул клапаном. — Держит часа четыре и, что главное, почти без отката.

— Обычный может и на сутки уложить. Хорошая работа.

— Санька дедов рецепт улучшил ещё в четырнадцать лет.

Вторую колбу Захар вложил в ладонь Анне, третью — Марии. Анна выпила молча. Она за всё утро не сказала ни одного слова.

Я оглядел проём средней пирамиды. Двадцать шагов, ровная тень, дальше всё скрывала темнота. Семь фиолетовых за кладкой стояли там же, где и ранее. Восьмой горел красным — Жимин.

— Идём, — сказал я.

Зашли не через вход, а рядом. Захар убрал из стены несколько больших камней, и мы оказались внутри, за спинами ожидающих нас магов. Свод у левой стены просел и лёг вниз плитами, накрыв разом троих. Пыль встала стеной, и в этой пыли всё пошло вразнос.

Зал оказался огромным, опоры в два обхвата, и они разбивали его на закутки. Общей свалки не вышло: каждый нашёл себе соперника и утащил в свой угол, и через десять секунд я не видел ни Марии, ни Анны с Захаром.

Пошёл на красный контур и оказался в левом дальнем углу. Тут вдоль стены стояли огромные чаны с водой и ящики с припасами. Продовольственный склад сектантов. Вот куда пять ночей возили воду. Наряд на подвоз, по которому я и нашёл это место.

Красный контур отделился от стены и направился ко мне.

Александр Жимин шёл спокойно, на ходу подняв ладонь.

Крышка ближнего чана отлетела. Вода встала столбом и разошлась на три.

Три струи, каждая в руку толщиной. Словно щупальцы у осьминога.

Первая ударила в грудь.

Меня снесло и протащило по камню, хоть я и влил ману в мышцы. Вторая догнала лежащего и прошлась по рёбрам. Третья обошла опору и хлестнула туда, куда я собирался откатиться.

Он словно предвидел мои действия. А я уже знал, к чему всё идёт: сейчас хорошенько вымочит, а потом заморозит.

Струя срезала угол на уровне головы. Мокрый пол под босой ступнёй, три шага вправо, разворот.

Щупом нельзя: печать ответит, и я получу труп Александра Жимина. Что тогда сказать Захару? Что не рассчитал?

Антимагическим тем более.

Только простая физическая сила. Ну и ладно. Что, в первый раз?