— Потому что полиция подчиняется вам, — просто сказал Захар. — И армия подчиняется. И графы с князьями, и кабинет министров в столице, все ходят под Орденом Инквизиции. Захотите — сместите любого. Орден — самая большая власть в империи. А туда, где власть, идут за властью. Не все. Но многие. И я не знал, кто в вашем управлении из каких.

— А как же император? — спросил я, пропуская в голос усмешку.

— Император вне правил, — ровно ответил Захар, не приняв шутки, и этим закрыл тему.

— Значит, ты одобряешь, что в управление мы не поедем.

— Одобряю. После той ночи вдвойне. Я не знаю, кому теперь доверять. Но ордену я доверять больше не хочу.

— А нам?

— Тебе и Марии доверяю, вы доказали всё делом. А они… — Захар ухмыльнулся.

Анна к тому времени спала, уронив голову на подлокотник, недоеденная долька шоколада так и осталась у неё в пальцах. Мария поднялась с дивана, тронула девушку за плечо, помогла встать.

— Купе все застелены, — сказал Захар. — Выбирай любое.

Маша вела Снежную под руку, та толком так и не открыла глаз. У перегородки Мария обернулась.

— Спокойной ночи, — и уже мне, мягко, без нажима: — Ты бы тоже не досиживал до утра. Третьи сутки ведь.

Кивнул.

Она увела Анну, и две двери купе мягко встали на место, одна за другой.

Захар ещё полминуты смотрел на опустевший коридор, а потом долил в рюмки.

Я отломил дольку горького шоколада и какое-то время просто смотрел в окно. Лес за стеклом светился. Каждое дерево горело своим оттенком: берёзы — белёсым, ровным, как иней под луной; правее долгие ровные полосы тёплого янтарного света — яблоневые сады, за ними зеленовато-медовое — груши. Светились не одни деревья: трава по насыпи, камень отсыпки, дорожки между садами, весь этот мир горел в ночи вполнакала, каждый камень своим цветом. «Ярцево» кормится садами, и за здешние яблоки на большой земле платят как за лекарство.

Потом я перевёл взгляд на Захара и спросил прямо, время окольных разговоров ушло спать вместе с женщинами.

— Теперь скажи мне вот что. Как род Пестовых связан с Осьминогом?

Захар не удивился. Похоже, ждал.

— «Серов» — ваша первая земля в колониях, и на ней стоит их храм рядом с вашим первым имением, — продолжил я. — «Новоархангельск» — ваше родовое гнездо, и под ним лабиринт. Не удивлюсь, если есть ещё имения рядом с храмами. Совпадений столько не бывает.

Он долго молчал, глядя в свою рюмку. Потом начал издалека.

— Род у меня большой. Больше, чем ты думаешь. И фамилию Пестовых нынче не носит никто, прямых наследников не осталось, а сёстры взяли фамилии мужей. Варвара — Снежная. Таисия вышла за Жимина, будущего адмирала, — Захар отпил. — У Таисии внук. Александр. Санька.

Я не перебивал.

— Весь в деда. Умница, книжник, память как у слона. Ему науку пророчили, должен был принять эликсирное производство, он ещё мальчишкой улучшил дедов рецепт энергетического эликсира. Отслужил, как все наши служат…

— Все?

— Дворянин в колонии обязан отдать срок империи, тварей держать. Санька пошёл не в тыл, а в разведроту, на передок. Ещё во время службы он за родовую историю сел: имения, архивы, старые храмы. А к концу службы его как подменили. Появилась наколка на запястье. Сказал — исследования, связи в «Братске». И уехал туда с концами. Лишь изредка шлёт письма своей бабке Таисии, мол, жив-здоров, работа интересная.

— Наколка, щупальце? — спросил я.

— Ага, такие же, как мы в среднем форте видели у сектантов, когда брали их, — Захар сжал рюмку так, что я на миг усомнился в толстом стекле. — Тогда и понял, что Санька влез туда, куда не следовало, а тебе можно верить, ты у этих уже поперёк горла.

— Ты считаешь, что твой племянник в секте?

— Я знаю, что наколка та же, — спокойно сказал мужчина. — Остальное думай сам. Это по твоей части.

По моей. И я прекрасно помню наш разговор, но тогда Снежный его называл родственником жены, теперь понятно, просто не хотел раскрывать все карты. Вопрос был в другом — живой или уже пустой, свой или уже чужой. Было видно, что Захара это грызло изнутри посильнее любой родовой опалы. И я, кажется, только теперь до конца понял, что двигало этим скупым молчуном с самого нашего знакомства.

— Расскажи про «Братск», — попросил я. — Не по справочникам.

— Водный сектор, дальнее кольцо. Порт, верфи, промыслы, один пустынный материк. Но мир для империи важный, он стоит на острие обороны внешнего кольца. Поэтому военных там всегда больше, чем простых жителей. Я гостил у Санька однажды, когда он ещё там служил, — Захар взял небольшую паузу. — Он меня возил тогда далеко в пустыню, за сутки пути от побережья. Там стоят три пирамиды. Восьмигранные. Глушь такая, что о них и местные не всякие знают.

— Три? — переспросил я.

— Три.

А положено по одной. Один храм на один мир. Я отложил это в ту же копилку, куда уже легли инквизиторские плащи в крепости и приказ в чужих головах. Копилка полнилась быстрее, чем я успевал разбирать все эти странности из неё.

Но улики уже вели меня в «Братск».

— Кто он по дару, твой племянник?

— Вода. У Жиминых чередуются две стихии: земля и вода, хотя маги жизни тоже бывали.

Я попробовал зайти шире, про другие ветви, про имения. Блеснул тем, что выудил в архиве: именьице под Петербургом, одна строка в описи, которая не вязалась с остальным.

— Впервые слышу, что у нас есть такое, — Захар пожал плечами, и я услышал в этом не увёртку, а честное незнание. — Запрет на посещение большой земли император снял лет семьдесят назад. Я туда ни разу и не съездил. Чего я там не видел? Забот и здесь хватает. Кто из наших ездил, не скажу, не знаю. Про имения вообще спрашивай бабушек, сестёр Кирилла. Они знают. И то не поручусь, что всё.

На этом он и закончил. Разговор вышел странный: я узнал за вечер больше, чем за пять дней в архиве, но вопросов стало ещё больше.

Спать оставалось часа два. Я допил, поблагодарил и пошёл выбирать купе.

Портал между «Ярцево» и «Павловском» прошли ранним утром, я почуял его сквозь сон, мурашками по коже и фиолетовым отсветом за стенкой, повернулся на другой бок и доспал своё. К вокзалу состав подкатил к девяти утра.

«Павловск» — мир курортный, и вся его жизнь жалась к побережью, небольшие городки, дачи, окружная железнодорожная ветка вдоль всего берега. Скоростная же магистраль проходила напрямик, через середину материка, по выжженной степи, и вокзал стоял посреди этой степи оазисом: пальмы вдоль путей, вода в каналах, белые корпуса под черепицей. Здесь сходятся три больших линии: на «Точку», на «Ярцево» и на «Серов». Павловский вокзал был знаменит на всю империю своим стеклянным куполом над перронами, чугунным кружевом. Из-под свода слышалась музыка, не то репетиция, не то запись, звук гулял по вокзалу как в оперном зале. Здешним хозяйством род Захара дорожил, и это чувствовалось в каждой мелочи этого музыкального строения.

Что делать — решили ещё ночью, за тем стаканом, что под конец уже не грел, а просто стоял под рукой. Утром оставалось исполнить.

Пока состав стоял под парами, я перекатил тележку с остатками «Урала» из гаража в настоящий почтовый вагон и сдал приёмщику — бумаги на отправку были готовы ещё с ночи. Посылка уходила в Петербург, на Фонтанку — Пётр встретит.

Сзади к «почтовым вагонам» тем временем подали короткий маневровый локомотив. Немолодой машинист вполголоса переговорил со станционными, и два вагона — гараж и салон — мягко отошли от состава.

— Точно не поедешь с нами? — спросил Захар. — Хоть знал бы, где нас искать.

— Не поеду. И знать не хочу, — сказал я. — Прикажет сильный менталист раскрыться — и я не выдам того, чего не знаю. С вами поедет Мария. Этого достаточно. Мне в Новогородск. Доложу главе ордена, что вы живы и в безопасности, иначе вас будут искать всерьёз, людьми и деньгами.

— Главе ордена, — Захар поднял бровь. — А ты ей доверяешь?

— Её тут нет и не будет, она в Гатчине. Есть человек, через которого с ней говорят. Вот ему доверяю, — я помолчал. — И мне надо найти того, кто на нас натравил разведку. Этот след начинается в управлении.