За окном в один миг стемнело, состав втянулся в переход. По стеклу, по стенам, по лицам прошла фиолетовая дымка, кожу тронуло знакомыми мурашками, и на эти короткие секунды дар видеть попаданцев напомнил о себе.

Перед глазами подсветились два фиолетовых контура, у Марии и у Анны. Ничего общего с теми грязными оттенками фиолетового, что вспыхивали у сектантов: чистое насыщенное свечение, как огонь за толстым стеклом. Из четверых в этом вагоне двое родились не в нашем мире. И охранять самую ценную из пришлых — Анну — будет другая пришлая. Моя напарница. Мир, похоже, любит такие шутки.

Дымка сошла, за окном появился мир «Ярцево».

Анна встала и, не спрашивая ничего у отца, захозяйничала. Открыла один из шкафов, внутри которого оказался полноценный холодильник, выставила на столик кувшин с морсом, миску яблок и груш, вазочку с орехами, изюмом и курагой, плитку горького шоколада. Из сундука под диваном вытащила два шерстяных пледа: одним укрылась сама, забравшись с ногами в угол, второй положила Марии на колени. По тому, как она двигалась, не ища, где что лежит, читалось без слов: в этом вагоне Анна не гостья.

Захар наклонился к шкафчику под столиком и достал графин из толстого стекла с карамельно-коричневой жидкостью и три низкие пузатые рюмки на короткой ножке. Приподнял графин в сторону Марии. Та коротко качнула головой и налила себе морса. Я отметил это про себя: за столом, где двое собрались пить под долгий разговор, она решила остаться с ясной головой.

— За то, что живые, — сказал Захар.

Выпили. По горлу прокатилось тепло, дошло до желудка, растеклось. Анна разломила шоколад и пустила по кругу, к нему легли курага и орехи, и на минуту в вагоне стало совсем по-домашнему: лампы под абажурами, плед, морс, орехи в вазочке. Только камина не хватало. А так хоть картину пиши: семья на отдыхе. Если не знать, какой дорогой все четверо сюда добрались.

Состав, не разгоняясь, подкатил к станции Кипень, первой на этой стороне. За окном поплыл перрон под электрическими фонарями: военные со сменных караулов Новоархангельска с вещевыми мешками через плечо, торговцы, кто-то выходил, кто-то садился в сторону столицы. Я смотрел на перрон и поймал себя на том, что разглядываю не людей, а само стекло. Оно было толстое, на срезе рамы толщиной пальца в три, не меньше. И снаружи, я это помнил точно, в эти окна не заглянуть: с перрона вагон глух, как обычный почтовый.

— Бронированные? — спросил я, стукнув ногтем по стеклу.

Захар кивнул, не вдаваясь в подробности. Я и не просил. Прикинул только про себя, что при такой броне где-нибудь в этих стенах наверняка упрятан и антимагический модуль, включающийся от какого-то рубильника у двери.

Кипень поплыла назад. На выходных стрелках состав повело из стороны в сторону, колёса с оттяжкой проскрежетали по острякам. Огни станции скоро пропали, за окном ненадолго встала тьма. А потом мир опять подсветился, только на этот раз не электрическим, а люминесцентным светом.

Захар вновь налил и, повертев свою рюмку, наконец заговорил.

— Как я сказал там, в семейном убежище: я из рода Пестовых.

— Ты сказал, а я услышал, — я отставил свою. — И кое-что сложил ещё до того. Земляной Олег. Ведь это родоначальник твоего рода. Сильнейший маг земли, открывший с шестью другими такими же выдающимися портал в Уральских горах. Сюда, в новые миры, новые колонии нашей империи.

Захар кивнул, а я продолжал:

— А кончилось всё для него печально — предательством и ссылкой на край империи. Так в архивах.

— Так в архивах, — согласился Захар и вдумчиво посмотрел на меня.

Я ждал.

— А как на деле?

— На деле мой предок никакого мятежа не поднимал, — Захар посмотрел на рюмку. — Он его остановил.

Дальше он рассказывал не гладко. Отломит фразу, помолчит, отопьёт, посмотрит в окно, отломит следующую. Не потому, что подбирал слова покрасивее. Потому что каждую из этих фраз в его роду почти триста лет держали за зубами, и выпускать их наружу выходило тяжело и непривычно.

Мятеж готовили не Пестовы. Он готовился против императорской семьи, и Олег о нём узнал. Донести открыто — значило спугнуть. Заговорщики могли уйди в тень и ударить уже потом, когда никто не ждёт, наверняка. И тогда предок сговорился с императором. Олег на глазах у всех принял позицию заговорщиков, вынуждая их открыться, а после получил за это публичное клеймо изменника и ссылку на край света. Заговор сорвали, головы полетели. А платой за спасённую корону стало «доброе имя», почти триста лет его полощут в архивах как главного предателя.

— Правду знали немногие, — сказал Захар. — Император да наш род.

Я покатал рюмку в ладони, складывая одно с другим.

— Выходит, вся нынешняя сила рода — дороги, банк, заводы — это отложенная плата за тот случай. Долг короны, который род потихоньку забрал сам.

— Нет, — твёрдо и уверенно сказал Захар, выдержав мой взгляд. — За тот случай род не получил ничего. Предок наград не просил, да и не дождался. Триста лет род дряхлел на краю: мельчал, беднел, нам оставили самый маленький из возможных титулов. А поднял его Кирилл Павлович. Сам, на своём горбу. Из грязи в князи — это про него без насмешки, принял дело бароном, а сгинул князем, и княжество ему вернули не из милости, он его заслужил заново. За свой век сделал для империи больше, чем иные роды за все поколения.

— Кирилл Павлович Пестов, — сказал я. — Читал. Пять дней сидел в архиве: железные дороги через все кольца, блокирующий пакет в «Руссо-Балте», колониальный банк, что кредитует семь предприятий из десяти. Сгинул за внешним кольцом двадцать лет назад, прямых наследников не оставил, хозяйство поделили сёстры.

Я перечислял, а Захар лишь кивал, не поправляя. По лицу читалось, что глубину моих раскопок он оценил.

— Варвара и Таисия, — сказал он. — Варвара — моя бабка, вышла за Снежного. От неё отец, Василий Васильевич. От отца — я. Дорога, что досталась Варваре, теперь на мне.

— Пятый уровень, лом и путеукладка, — сказал я. — Странное занятие для владельца всех колониальных дорог.

— Хозяину дорог полезно знать, как ложится рельс. И кто на путях лишний. Из кабинета этого не видать, — Захар помолчал и добавил: — Я следую завету деда.

— Деда?

— Кирилла Павловича. По крови он мне двоюродный дед, брат бабки. Но в семье его звали дедом все, до последнего младенца. Он до седых волос сам лазил по своим заводам, работал в лабораториях и отправлялся в экспедиции. Он всегда говорил, что дело держат руками. Выпустишь из рук — и бумага долго его не удержит.

— И много вас таких? Держателей.

— Хватает. Род большой, у каждого своя ветвь: у меня дороги, у других — заводы, эликсирные линии, верфи, банки. Дедово хозяйство на куски не рвали. Держим сообща, как одно дело, каждому из рода достаётся то, что по его рукам, а где своих рук не хватает, нанимаем тех, кто умеет. Иначе бы всё это давно встало.

— Вассалы?

— Это тоже наш род. Они заслужили родство не кровью, а делами предков.

Я слушал и прикидывал про себя. Такую махину корона обычно давит или прибирает к рукам. А пестовскую не трогали семьдесят лет, с тех пор, как с рода сняли последний запрет. И дело тут не в благодарности за прошлое. Я и в архиве видел, чем занимается эта махина. В общих сидячих вагонах по всей пестовской сети простой люд ездит бесплатно, хоть через все кольца, платят только за купе и мягкий вагон. Оттого рабочие руки текут туда, где в них есть нужда, парни из посёлков добираются до училищ, а крестьяне с материка, пока держалось крепостное право, рвались именно в колонии, там можно выучиться и подняться. Пока материк трясло, колонии стали для короны надёжным тылом, и держат этот тыл не чиновники, а род Пестовых. Отбери их — и всё встанет, а поставить на их место некого. Да и повода нет, в столицу этот род не лезет. Ни своего министра, ни своего человека в кабинете, я бы знал. Такое корона не душит. Такое она бережёт.

— Одного не пойму, — сказал я. — Род триста лет верен империи. У тебя выкрали дочь, а ты не пошёл ни в полицию, ни к нам.