Капли, а точнее нечто похожее на капли начинает струиться с неба, действительно, заставляя меня испытать одиночество и зябко поёжиться от холода. Под ногами начала скапливаться субстанция, похожая на туман.

— Нельзя сидеть в луже. И тем более лежать в ней. Захлебнёшься, — в трансе говорю я, понимая, как хочется сейчас упасть на колени, а затем окунуться лицом в туман. Тут же простреливает в груди: Рейхту больно. — Жизнь всегда найдёт куда ударить. Найдёт момент, когда ты максимально слаб и беззащитен. И без стеснения ударит наотмашь, чтобы ты рухнул и не смог встать.

Туман поднялся до пояса, заставляя ноги неметь.

— Нужно подняться. Несмотря ни на что. Несмотря ни на кого. — Шёпот разрывает туман, как нож тонкую ткань, открывает уступ, первую ступеньку. — Нужно найти за что ухватиться, опереться. Не снаружи. Внутри. Пусть это даже будет боль и то дно, о которое ты стукнулся, падая с неба.

Передо мной неровная лестница, больше похожая на нагромождение валунов. Как волнорез на краю бухты. Защищает от волн, но ходить по нему без подготовки — то ещё развлечение.

— Ты можешь сдаться. — Фыркаю. — Ты можешь сдаться? Не верю! Такие как ты не сдаются. Валяться в луже и наполнять лёгкие грязью только потому, что лестница перед тобой без удобных ступенек и бархатных подушечек⁈ Где твои когти? Где твои зубы? Цепляйся! Поднимайся! Смотри наверх!

Задираю голову, ещё не зная, что там. Но чётко понимая, что там наверху — то, что я ищу. И действительно. Вижу.

Свет. Огонь. Тепло.

Та, что меня ждёт. Та, что вяжет сейчас не только свою судьбу, но и нашу совместную. Что крутит гайки, сворачивая шеи врагам, вознамерившимся ворваться в её мир. В мире, где есть я. Где есть МЫ!

Ползу по камням. Рву жилы, ломаю ногти. Дождь мечтает меня смыть, обдаёт холодными потоками, ослепляет громовыми вспышками и оглушает ударами молний. Руки скользят, срываются, чтобы через мгновение найти новую опору, зацепиться, удержаться за страховку. За её тепло. За её взгляд. За её любовь, что летит сквозь время и пространство. Защищает тебя за порогом дома надёжнее, чем щит и меч, на который ты так привык надеяться.

С рыком боли и отчаянья делаю рывок за рывком. Вижу свет — он всё ближе и ближе, всё ярче и ярче. Я уже чувствую его тепло, чувствую, как улыбка вылезает налицо назло холодным каплям, заставляет острые струи искажать свой путь, срываться в бездну, в которую они хотели скинуть меня.

А затем камень, последний камень перед вершиной, выворачивается со своего места, выскальзывает как сгнивший зуб из дряхлой десны, мгновение, и мы летим вниз. Падаем в лужу тумана, скрываемся в нём с головой, чувствуем, как нас захлёстывает со всех сторон.

В груди не хватает воздуха. От боли. От воды. От обиды. От отчаянья. Камень размазывает меня по дну, вдавливает ещё глубже. Хотя я был уверен, что падать ниже уже невозможно. Но острая крошка впивается мне в спину и в руки, хихикая и подкалывая меня: «А вот и нет!»

Сил встать нет. Всё потеряно. Свет ушёл. Путь невозможно преодолеть. Всё кончено.

Закрываю глаза.

Чтобы снова почувствовать боль. Боль души. Боль близких. Собственную боль, которую так тщательно скрывал и не хотел признавать. Право на боль. Право на потери.

Право на излечение.

На свет.

С трудом собираюсь по кусочкам. Медленно сдвигаю камень, что придавил меня. Выплёвываю разбитые зубы, расколотые кости, несросшиеся эмоции. Смотрю вверх. Она там. Она ждёт. Всё ещё рядом. Всё ещё протягивает страховку.

Поднимаюсь с земли, словно атлант, который вынужден подпирать двери между мирами, дабы те не распахнулись под напором демонов. Тяжело выдыхаю. Едва касаюсь кончиками пальцев щербатой лестницы. Чувствую боль. Разрывающую, оголяющую и обжигающую. Невозможную.

Зато мою.

Сжимаю остатки зубов, напрягаю последние мышцы и делаю первый шаг. Зацепиться. Подтянуться. Выдохнуть. Вдох-выдох. Перекинуть руку, подтянуть ногу. Повторить.

Камень за камнем, шаг за шагом. По одному мне понятному маршруту среди завалов и трещин. Через кинжалы осколков, по стёклам гравия, наперекор огню ледяных капель, что не в силах сдуть того, кто тяжелее скалы и горячее огня.

Чувствую тепло. Живое, мягкое. Не выжигающая воля, а мягкая… любовь. Забота и нежность, за которыми скрываются настоящие сила и твёрдость. Любовь, что прорастёт травой через камни, деревом через лаву, человеком через битое стекло.

Закидываю руку на последний уступ, подтягиваю себя и вижу: впереди прямо подо мной огромная зелёная долина. Над ней сияет солнце, а внизу журчат ручьи, вбегающие в огромную медленную реку. Цветут деревья, летают стаи мелких птиц, а на пороге небольшого домика сидит Она.

Она медленно поворачивается, хмурится, словно не узнаёт в рванных лохмотьях моего тела меня. На мгновение сердце замирает, сбивается с ритма, но тут же успокаивается. Я дошёл. А что будет дальше — уже не важно.

Стоило это понять и почувствовать горячими иголочками на кончиках пальцах, как Она улыбнулась, встала мягким быстрым движением и подошла ко мне.

— Живой, — прошептала она, касаясь ладонью щеки, и яркий свет залил мои глаза приятной синевой.

…Я открыл глаза, сделал шаг назад, отпуская рычаги машины, и медленно опустился на родной деревянный пол. Горячие ладони — на самом деле, в реальности! — коснулись моего лица и нежный голос прошептал:

— Живой!

— Да, — ответил я и закрыл глаза.

Живой. И я, и сон. Новый сон, исходящий паром на ленте конвейера.К сожалению, увиденное не было иллюзией: сна, который лечил, который спасал людей и их души, который оставался сильным на протяжении десятилетий — его не было. Только далёкая точка впереди, выход назад, как последние руины некогда великой крепости. А справа и слева от дорожки, которой больше не было, мерцали чёрные глаза, ожидающие свою жертву.Меня.В реальности снова заработал машина, застучала тараном по стенам. В такт ударам затряслось основание сна.— Так не бывает, — прошептал я, уже понимая, что чего только не бывает. Видимо миру действительно настал трындец.

Перед глазами плясали мятлики, голову кружило вертолётом, как у перебравшего на выпускном подростка. Пальцы замёрзли, а вот в груди горело, хотелось пить. Мыслей не было. Вообще. Только ощущение уставшего тела и лёгкая эйфория.

— Сейчас бы в кроватку, — прошептал я, откликаясь на касания тёплых ладоней по лицу.

— Хорошо бы, — ответила Ксения. — Да только…

Она не закончила, поскольку здание вновь затряслось, а в груди сжалась острая пружина. Рейхт и Линк. Их обоих кромсало что-то за пределами Лавки.

— С вами разве полежишь? — простонал я, с трудом приподнимаясь с пола. — Помоги, нужно идти.

— Ты уверен? — прикусив губу спросила Ладная.

— Да.

Больше ничего не спрашивая, она помогла мне подняться. Пол подо мной шатался, и я не удержался от ухмылки. «Теперь я почти как дядя Нестор, хожу по палубе корабля», — подумал я, аккуратно ступая ватными ногами.

Сам Нестор нёс вахту у прилавка, буравя дверь хмурым взглядом. Он обернулся лишь тогда, когда услышал моё фырканье — зашёл туалет и обдавался ледяной водой из крана, чтобы прийти в себя. При виде меня он расплылся в улыбке, но через мгновение снова стал мрачным и суровым, как те океаны, по которым он ходил.

— Ваши родственники вышли и до сих пор не вернулись. Почти два часа назад. Пакхус звонила в полицию, но до сих пор никто не приехал. А ваш помощник, как его там, Андрей, выскочил буквально десять минут назад и куда-то умчался. — Дядя Нестор покачал головой. — Вы уверены, что ему можно доверять?

У Андрея в руках половина шестерни. Может быть, решил выкупить наши жизни с её помощью. Эта мысль, несмотря на её чудовищность и логичность, никак не зацепила меня. Всё-таки ошибся в человеке. Или, наоборот, не ошибся, а затем решил, что будет иначе, увидел то, что захотел увидеть. А теперь буду разгребать. Если будет что разгребать, после сноса здания.