— Уджин не тот, кем мы его считали.

— Кто он?

— Чэсок, — Дохён повернул голову и впервые за весь разговор посмотрел на неё прямо.

Сначала Хара решила, что ей послышалось.

— Что?

— Уджин — бог Чэсок.

Хара вглядывалась в лицо брата, ожидая увидеть хоть что-нибудь, что превратит сказанное в неудачную шутку, но Дохён оставался серьёзен. На его виске едва заметно пульсировала жилка, взгляд был усталым и тяжёлым.

— Уджин — бог? — переспросила она.

— Да.

— И давно ты это знаешь?

Имя Чэсока Хара знала задолго до того, как впервые столкнулась с настоящими духами. Оно встречалось в исследованиях шаманских песнопений и старых мифах, связанных с небесными силами, которые они проходили в университете. Однако представить древнего бога в образе Уджина, спокойно перебиравшего счета за электричество в подсобке их лавки или протиравшего пыль со старых витрин, было невозможно.

— С того дня, когда ты исчезла.

— Он сам тебе сказал?

— Он пришёл к Сонджу и помог нам провести ритуал для перехода границы, — Дохён снова посмотрел на дорогу. — Уджин был там, когда Пэкхва впервые запечатала Колесо Судьбы.

Зелёный свет отразился на лобовом стекле, и машина тронулась. Хара продолжала смотреть на профиль брата, пытаясь осмыслить услышанное. Теперь становилось понятно, почему Дохён не ездил в лавку. Ему предстояло войти туда и увидеть того, кто существовал задолго до появления их семьи, и признать, что Уджин, которого они знали с детства, всё это время играл роль обычного человека. Почему вообще древний бог решил работать в лавке Кан Инсо?

— Почему ты мне не сказал? — спросила Хара.

— Не было подходящего времени.

— Подходящего времени? — у неё вырвался короткий смешок, лишённый веселья.

— После возвращения ты была без сознания. Потом состоялись похороны Ёнмуна-сынима, и тебе становилось только хуже. Разговор о том, что человек, которого ты знаешь много лет, оказался древним божеством, вряд ли мог помочь.

— Поэтому ты решил, что мне лучше ничего не знать.

— Я решил сначала разобраться.

— Вместе с Сонджу и Уджином?

Дохён не ответил, и его молчание оказалось весьма красноречивым. Хара отвернулась к окну, но практически сразу снова посмотрела на него. Брат опять возводил между ними знакомую стену.

— Что со мной, Дохён?

Он не был слепым и прекрасно видел, что Хара не в порядке, хоть и не говорил об этом вслух.

— Мы пока ничего точно не знаем, — отозвался он, и Харе нестерпимо захотелось его ударить. Почему-то ей показалось, что этот их разговор похож на тот, когда на дом напал дух: они будто разговаривали об одном и том же, но на разных языках.

— Но какие-то догадки у вас же есть? — Хара не унималась.

— Пока это только догадки, и я не собираюсь пугать тебя тем, что может оказаться ошибкой.

Знакомые слова, даже если он произнёс их иначе. Тот же спокойный тон, та же уверенность, что он имеет право решать, какую правду Хара способна выдержать. Где-то глубоко внутри болезненно отозвалась старая рана, оставленная ещё отцовским молчанием.

— Мы это уже проходили, Дохён.

— Хара…

— Нет. Мы это уже проходили. Отец молчал, потом ты молчал. Потом оказалось, что Сонджу вообще знает о нашей семье больше меня. Все вы постоянно что-то выясняли, проверяли и ждали подходящего момента, чтобы рассказать мне правду. И чем всё закончилось?

Дохён ничего не ответил.

Машина ехала по мокрым улицам. В салоне работал обогреватель, однако Хара снова почувствовала, что пальцы немеют от холода, и спрятала руки глубже в рукава свитера и отвернулась к окну. И как бы это глупо не звучало, Хара, ещё утром думавшая, что, наверное, про Ильгуна нужно расскать брату, теперь не хотела говорить ничего. Потому что все её попытки исправить произошедшее наверняка разубят на корню.

Дохён остановил машину у главного входа на территорию кампуса и перевёл рычаг коробки передач в положение парковки. Хара отстегнула ремень, но не сразу взялась за дверную ручку. После их разговора салон наполнила тяжёлая тишина, в которой всё осталось незаконченным: вопросы о её состоянии, истинная сущность Уджина и имя Ильгуна, так и не произнесённое вслух.

— Во сколько у тебя заканчиваются занятия? — спросил Дохён, глядя перед собой.

— Около четырёх.

— Напиши мне. Если освобожусь в лавке, заеду за тобой.

— Я могу добраться сама.

— Хара.

В одном её имени прозвучало достаточно, чтобы продолжать спор стало бессмысленно. Хара поправила ремешок сумки на плече и открыла дверь.

— Ладно. Напишу.

Она вышла из машины, и прохладный воздух ворвался под расстёгнутую куртку. Дохён дождался, пока Хара отойдёт от края дороги, затем тронулся с места. Машина влилась в утренний поток и вскоре исчезла за автобусом, а Хара ещё несколько секунд смотрела ей вслед, прежде чем повернулась к университету.

Здесь всё было по-прежнему.

Студенты спешили на занятия, сбегали по ступеням, пересекали дорожки и лавировали между велосипедами, припаркованными у корпусов. Мимо Хары пробежала девушка, прижимая к груди ноутбук. Возле остановки двое парней спорили о презентации, которую один из них, судя по громким обвинениям второго, снова оставил на последнюю ночь. Чуть дальше девушка в длинном бежевом пальто жаловалась подруге на профессора, добавившего к списку литературы ещё три статьи, а компания первокурсников громко обсуждала, куда поехать на выходные, перебивая друг друга и смеясь так, словно ничего важнее этих планов в мире не существовало. Обычная жизнь здесь продолжалась.

Хара медленно двинулась к корпусу, в котором проходили занятия по корейской литературе. Она узнавала лица, слышала знакомые имена, замечала объявления, возле которых ещё неделю назад непременно остановилась бы. На доске у входа висело напоминание о студенческой конференции, под ним кто-то прикрепил лист с приглашением в литературный клуб, а рядом появился новый плакат университетского фестиваля. Всё это принадлежало миру, в котором Хара совсем недавно чувствовала себя своей.

Теперь она шла среди сверстников и не понимала, как вернуться в этот мир. Хара остановилась у подножия лестницы. Шум вокруг стал приглушённым, лица студентов смазались и будто размылись, и на несколько секунд ей показалось, что она наблюдает за происходящим через толстое стекло. Все эти люди куда-то спешили, строили планы, переживали из-за оценок и опозданий. Они знали, что будут делать сегодня вечером и завтра утром. Их жизнь была понятной и достаточно предсказуемой.

Хара же не знала даже того, что с ней творилось.

— Кан Хара!

Она едва успела обернуться, когда кто-то налетел на неё сбоку и крепко обнял. От неожиданности Хара пошатнулась, сжав ремешок сумки сильнее в руке, а в следующий миг узнала знакомый цитрусовый запах духов.

— Мирэ…

— Ты почему игнорируешь мои сообщения? — Мирэ обиженно насупилась. — Ещё несколько дней и я бы заявила о твоём исчезновении в полицию!

Мирэ отстранилась, продолжая удерживать Хару за плечи. Её волосы были собраны хвостик, но короткие волосы из-за стрижки карэ выбивались из него, на шее поверх голубого свитера висели наушники, а в одной руке она держала стаканчик с кофе. Мирэ внимательно оглядела Хару с ног до головы, задержавшись на лице, и Хара увидела в её глазах тревогу.

— Ты вообще спишь?

— Иногда.

— А ешь?

— Что за допрос с пристрастием? Ты же не Дохён, — Хара качнула головой и сделала шаг в сторону, высвобождаясь из рук подруги.

— Ты так внезапно пропала, — Мирэ прищурилась. — Не отвечала на сообщения про того парня, потом перестала на занятия приходить. Я слышала, что у вас в семье случилась беда, но мне-то ты могла и сама сказать.

При упоминании Джуна что-то болезненно сжалось в груди. Хара опустила взгляд на стакан в руке Мирэ, где по прозрачной крышке медленно стекала капелька воды.

Подруга знала лишь ту версию, которую можно было рассказать обычному человеку, и выложить всю правду что тогда, что сейчас было невозможно. Мирэ не знала, что тот парень был кумихо, прожившим несколько человеческих жизней.