Он не был шаманом, не знал, как открыть запечатанную границу и вернуть утраченный нок. Не знал даже, кем станет после того, как перестанет определять себя через обязанности, оставленные отцом. Но с мстительным духом и мульгвишин Кан Дохён знал, что делать.

Глава 7. По ту сторону отражения

Хара проснулась от ощущения, что кто-то только что произнёс её имя. Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, а потом оглянулась: дверь оставалась приоткрытой, но в коридоре не было слышно ни голосов, ни шагов.

Тело будто не принадлежало ей, спина ныла, мышцы тянуло, словно накануне Хара несколько часов пролежала с высокой температурой. При попытке приподняться в висках неприятно запульсировало, и Харе пришлось снова опустить голову на подушку. Зато мысли впервые за несколько дней оставались ясными, несмотря на неприятную ноющую боль.

Пустота, конечно, никуда не делась, она продолжала крепко держаться за рёбра и медленно растекаться внутри, но туман в сознании, мешавший сосредоточиться, отступил. Хара отчётливо помнила вчерашний обряд, голос Сонджу, собственное имя, произнесённое трижды, и запах дыма с сухими травами, заставивший её потянуться в темноту.

А следом вспомнился сон. Двор под бесцветным небом, отец, стоявший по другую сторону границы в тёмной воде, подросток Дохён с кымганчжо в руках и отцовская ладонь, тяжело лежавшая на его плече.

«Не иди за мёртвыми».

Хара медленно села, зажмурившись на несколько секунд, подтянула одеяло к груди и посмотрела в дверной проём. Там никого не было.

Телефон лежал возле подушки экраном вниз. Хара потянулась к нему, чувствуя, как дрожат ослабевшие пальцы, и увидела сообщение, отправленное около часа назад.

«Уехал к Сынмоку-сыниму. Если пойдёшь на учёбу, будь осторожна. Позвони, если станет хуже. И поешь».

Она перечитала последнюю фразу. В этом был весь Дохён.

Хара набрала короткое «Проснулась», и, подумав, добавила: «Всё нормально».

Получилось достаточно правдиво, если не уточнять, насколько растяжимым стало для их семьи понятие нормы.

Она выбралась из-под одеяла. Пол под ступнями был тёплым. Несколько мгновений Хара сидела на краю кровати, пережидая головокружение, затем накинула кофту и медленно вышла в коридор.

Ханок встретил её спокойствием, которого не было накануне утром. На кухне никого не было, значит, Сонджу тоже ушла. Хара открыла холодильник скорее из чувства долга перед братом, чем от голода. На средней полке стоял контейнер с рисом и омлетом, рядом лежало нарезанное яблоко в тарелке. Хара взяла ломтик, прислонилась бедром к столешнице и заставила себя откусить кусочек. Яблоко хрустнуло на зубах, но вкуса почти не было. Харе пришлось заставить себя доесть этот маленький кусочек, прежде чем вернуться в комнату.

Ноктырим ничего не исправил, но ей этого и не обещали вчера, однако, теперь Хара не стремилась отвлечься от бесконечной пустоты внутри себя. Вчера она ощутила её как-то по-другому и сейчас, пока за ней никто не следит, Хара могла кое-что проверить. Она легла на кровать, закрыла глаза и положила руку на грудь, прислушиваясь к ощущениям. Сначала слышалось только собственное дыхание, грудная клетка поднималась под ладонью, сердце билось ровно, хотя чуть быстрее обычного. Хара попыталась отстраниться от звуков и найти то место, которое не отзывалось ничем.

Пустота находилась глубже, чем казалось на первый взгляд. Не в сердце, не в лёгких и не под рёбрами, хотя именно там холод чувствовался сильнее. Она напоминала отсутствующую часть, как если бы тело продолжало ощущать руку, которой больше нет. Фантомная боль. И из этого чувства Хара ощутила, как её куда-то потянуло, словно кто-то слегка подтолкнул в спину.

Она нахмурилась, сосредоточившись. Ощущение было странным, и стоило только попытаться его как-то визуализировать, как Хара почувствовала будто тонкая нить натянулась от неё и устремилась куда-то вдаль. Не на север или юг и не в сторону конкретного места в Сеуле, а куда-то дальше.

Холод скользнул из-под рёбер к горлу и на мгновение Харе показалось, что стоит мысленно потянуться навстречу — совсем немного, только проверить, — и на другом конце ей ответят. Она резко открыла глаза: очертания комнаты сразу обрели чёткость. Сердце бешено колотилось, ладонь на груди дрожала. Хара сглотнула. Сонджу предупреждала не тянуться вслед за зовом, но вчера Хара едва не нарушила это указание, просто почувствовав знакомый запах, а сейчас рядом не было ни мудан, способной оборвать связь, ни Дохёна, который поймал бы её раньше падения в неизвестность.

Хара отняла руку от груди и несколько раз глубоко вдохнула. Эта странная связь была похожа на верёвочку, натянутую между двумя бумажными стаканчиками, и если таким образом можно было связаться с чем-то, находящимся за пределами человеческой досягаемости, то по ней наверняка можно было найти и путь к нему. Хара посмотрела на сумку, оставленную возле стола, потянулась к ней и достала вчерашние записи.

Больше всего материалов оказалось о Пари-конджу, или Пари-деги. Миф существовал во множестве вариантов: менялись подробности её рождения и изгнания, дорога, испытания и награда, однако главное сохранялось — отвергнутая дочь отправлялась в Чосын за средством, способным спасти умирающих родителей, и возвращалась обратно.

Раньше Хара воспринимала эту историю как миф о дочерней преданности. Всё это по-прежнему оставалось важным, только теперь взгляд цеплялся за другое: Пари вошла в мир мёртвых живой и вернулась оттуда.

Хара пролистала записи ещё раз, собрала их в вместе и отложила на край стола, взяв блокнот. Ответов, конечно, среди её заметок не было, но она знала, где могло найтись кое-что ещё.

Кабинет отца находился в дальней части дома. Хара не заходила сюда с того дня, когда Кан Инсо исчез. Несколько раз она останавливалась у закрытой двери, слышала, как внутри ходит Дохён, как выдвигаются ящики и шелестят бумаги, однако сама ни разу не переступила порог.

Сейчас же Хара стояла, занеся руку над ручкой двери, и не решалась коснуться её. Спустя пару минут, которые потребовались ей, чтобы собраться с духом, Хара открыла дверь и вошла. В прохладном воздухе сохранились запахи старой бумаги, дерева и благовоний, въевшихся в стены за долгие годы. На столе лежали раскрытые книги, две папки стояли на полу, а один из ящиков стола остался выдвинутым. При отце кабинет выглядел иначе. Каждый карандаш лежал на своём места, бумаги были сложены ровными стопками, и отец безошибочно находил нужный лист среди сотен других.

На папках, которые Дохён успел просмотреть, появились короткие пометки и бумажные закладки. Он искал сведения об Ильгуне, Унмёне Пакви, печати Пэкхвы и обязанностях хранителей. До вчерашнего дня Чосыном он не интересовался, поэтому нижние полки остались почти нетронутыми.

Хара опустилась перед шкафом и провела пальцами по корешкам. В отцовской системе по-прежнему сохранялась логика: погребальные обряды, шаманские путешествия, проводники душ. Нужная папка нашлась в середине одного из нижних рядов.

Отец в своих исследованиях сравнивал способы возвращения к жизни, встречавшиеся в разных мифах. В одних версиях Пари приносила из иного мира живительную воду, в других вместо воды упоминались цветы, способные вернуть жизнь. Отдельные заметки касались мифа «Игон-понпхури[1]» и Сочхонского цветочного сада[2], где росли цветы возрождения. Отец несколько раз подчёркивал: различия могли возникнуть из самостоятельных преданий, позднее соединившихся друг с другом.

Хара перечитала строки о цветах и открыла блокнот.

«Цветы, возвращающие жизнь».

Карандаш на несколько секунд замер над бумагой. Одна запись ничего не доказывала, однако теперь у неё было направление, которое Дохён ещё не проверял.

Она закрыла папку и вернула её на нижнюю полку. Затем убрала остальные документы, задвинула ящик и выровняла книги на столе, стараясь восстановить привычный отцовский порядок. Когда последний лист лёг на своё место, Хара прижала блокнот к груди.