Вместо плоти клинок встретил множество прозрачных слоёв. Перед взглядом Дохёна раскрылись присвоенные имена, страхи и чужие жизни, которыми Ильгун веками сшивал собственную пустоту. Свет оружия прошёл через них и на краткий миг озарил самое сердце тьмы.

Там билось маленькое золотисто-белое сияние.

Оно отзывалось на нок Хары, повторяло ритм её сердцебиения и с каждым движением токкэби глубже врезалось в окружающую черноту. Дохён остановил клинок прежде, чем свет коснулся осколка, и от резкого движения боль прострелила плечо до самых пальцев.

Он увидел сестру внутри Ильгуна и должен был найти способ уничтожить его. Но сперва нужно было вернуть часть души Харе.

Глава 22. Право выбирать

Золотистое сияние скользнуло по телу Ильгуна, выхватывая из темноты маленький светлый осколок, который бился в его груди. Хара прижала ладонь к рёбрам. Пустота, оставшаяся после возвращения нока, ответила толчком, и свет внутри токкэби приблизился, словно тоже узнал её. Между ними натянулась болезненная связь, но теперь Хара впервые ощущала её полностью: осколок тянулся к ней и одновременно отзывался на Ильгуна, слишком долго служившего ему оболочкой.

Три лица токкэби дрогнули и одно за другим исчезли. Изломанный рот сомкнулся, безглазый ребёнок исчез под кожей, звериный оскал провалился в тень, и перед ними снова стоял красивый мужчина с резкими чертами, тёмными глазами и спокойствием, которое выглядело более пугающим, чем чудовище.

— Сначала я, — Хара убрала руку от груди и шагнула ближе к Ильгуну.

Дохён не встал перед ней. Напряжение осталось в его позе, большой палец медленно прошёл по насечке на рукояти, однако брат сместился в сторону и направил кымганчжо на тёмные волокна, ползущие от ног Ильгуна к печати.

— Я рядом, — сказал он.

Хара услышала, чего стоили ему эти два слова. Ильгун проследил за его движением и едва заметно улыбнулся.

— Хранитель наконец научился ждать, — произнёс он, чуть склонив голову. Под безупречной кожей ещё шевелились очертания прежних лиц, и от этого человеческая улыбка казалась нарисованной.

Тень у его ног метнулась к Харе раньше, чем последнее слово растворилось в воздухе. Сонджу ударила в ёрён, и звон прошёл по пограничному пространству широкой светлой волной, отделяя склон Инвансана от серых дорог Чосына. Мрак отпрянул от Хары, расплескался по камням и собрался возле Колеса, а запах полыни и горьких трав на мгновение заглушил металлический привкус страха.

Сонджу держала ёрён обеими руками. Кровь проступила сквозь повязки и темнела на белой ткани, лицо утратило краски, однако каждый взмах оставался точным. Низкий звон называл живое живым, мёртвое — мёртвым и не позволял двум мирам наложиться друг на друга.

— Сейчас, Хара, — сказала она, следя за тенью, которая искала слабое место в расходящихся кругах света. — Я сохраню разделение, сколько смогу.

Далеко за прозрачной серой завесой, оставшейся у них за спиной, вспыхнули знаки на пуджоках Уджина. Они тянулись по склону Инвансана красно-золотой цепью. Сила Чэсока не входила в пространство Колеса и не касалась Ильгуна, но Хара видела её границу: неподвижную светлую черту, за которой по-прежнему существовали дороги, дома и люди, не подозревавшие, насколько близко к ним подошёл Чосын.

— Мне понадобится немного времени, — произнесла Хара и сама услышала, насколько неуверенно прозвучала.

Она закрыла глаза. Скрежет Колеса, звон ёрёна и свет клинка отступили, оставив внутри тела одну связь, уходившую к Ильгуну. Хара осторожно коснулась её сознанием и ощутила слои присвоенных имён, оборванные клятвы и чужую силу, которой токкэби пользовался настолько долго, что она перестала хранить лица прежних владельцев. Под всем этим теплилась часть её нока.

В ответ пространство наполнилось десятками ложных связей. Когда Хара открыла глаза, одинаковые Ильгуны стояли у Колеса, между соснами и возле самой границы: человеческие лица повторяли его улыбку, тени двигались в одном ритме, а в каждой груди мерцал золотисто-белый свет.

Хара не стала искать различия во взглядах или движениях. Она прислушалась к собственной пустоте и медленно повернулась туда, где боль под рёбрами стала глубже. Ложные нити касались кожи холодом, настоящая проходила сквозь неё, задевая нок изнутри.

Дохён шагнул вместе с ней. Кымганчжо вспыхнул возле плеча и рассёк тёмное волокно, метнувшееся наперерез, открывая короткий промежуток между чужими лицами. Хара успела пройти прежде, чем иллюзии сомкнулись снова, и положила ладонь на грудь фигуре.

Ильгун проявился на расстоянии вытянутой руки. В его зрачках горело отражение осколка, от ворота поднимались тонкие золотые линии, а улыбка оставалась прежней, хотя под ладонью Хара почувствовала напряжение, он не ожидал, что она его найдёт.

— Ты сам выдал себя, — сказала она, чувствуя под пальцами не плоть, а туго сплетённую тьму.

— Я позволил тебе понять, — Ильгун опустил взгляд на её руку, и холод сомкнулся вокруг запястья. — Не путай подаренное знание с победой.

Хара назвала своё имя, и свет сразу рванулся навстречу. Золотые волокна потянулись к поверхности, собираясь вокруг утраченного осколка, но вместе с ними пришла в движение и тьма, уходившая от Ильгуна к пустоте под её рёбрами. Только теперь Хара поняла, что между ними не было простой связи, которую можно оборвать одним усилием: за время, проведённое внутри токкэби, часть её нок переплелась с его сущностью, оставив в нём собственный свет и приняв в себя его след. Стоило Харе потянуть осколок к себе, как тёмные нити натянулись следом, удерживая его на месте, и боль одновременно отозвалась в обоих телах, будто любое движение одного неизбежно задевало другого.

Ильгун резко втянул воздух. На его лице на мгновение проступили сразу три облика, а тень вокруг запястья Хары дрогнула, выдав, что это прикосновение ранит не только её.

— Теперь понимаешь? — спросил он, и спокойствие далось ему уже не так легко. — Ты пришла забрать часть себя, не заметив, сколько моего унесла с собой.

Холод проник глубже. В нок Хары хлынули чужие ощущения: многовековой голод, ярость, страх исчезнуть. Ильгун тоже дёрнулся, принимая её боль, любовь к живым, упорное желание вернуться домой и часть страха, которую Хара никогда не говорила вслух. Их связь раскрылась на один мучительный миг, лишив обоих привычной защиты.

Между ними вошёл кымганчжо. Дохён развернул клинок плашмя и провёл по натянутым нитям, не разрубая, а разделяя соприкоснувшиеся силы. Холод лопнул вокруг запястья, Хара отлетела назад, и брат поймал её прежде, чем колени ударились о камень. Ильгун тоже отступил: человеческое лицо исказилось, но уже через секунду стало безупречным.

— Силой не получится, — выговорила Хара, прижимая ладонь к груди. Нок болезненно сжимался вокруг пустого места, однако оставался целым. — Мы оба впустили эту связь слишком глубоко.

— Какая проницательность, — Ильгун расправил рукав, скрывая дрогнувшие пальцы. — Ради неё действительно стоило победить смерть.

Дохён помог Харе подняться и остался рядом, направив клинок на токкэби, его рука лишь на секунду сжала её плечо, проверяя, способна ли сестра стоять без поддержки.

— Значит, нужно ослабить саму связь, — произнёс он.

— Для этого придётся понять, что сохраняет её с моей стороны, — Хара посмотрела на Ильгуна. — Он не единственный, кто за неё держится.

Тень токкэби взметнулась. Звон ёрёна рассёк воздух, но пограничное пространство уже изменилось: запах сосновой смолы сменился запахом крови, камни под ногами потемнели, и Хара снова увидела ночь первой битвы.

Джун шёл к Ильгуну, уже приняв решение, о котором она не успела спросить. На губах темнела кровь, рука поднялась к её щеке, янтарный свет в глазах угасал, а за спиной вращалось повреждённое Колесо. Хара знала каждый следующий миг и всё равно не могла двинуться, потому что вина поднялась из глубины нока с прежней силой, сдавила горло и на секунду заглушила даже голос Сонджу.