— Их можно соединить? — Дохён посмотрел на деревья.

— Наверное, — Джун тоже провёл взглядом по табличкам. — Если все прежние жизни признают одно имя. Или если отказаться от них и позволить Сочхону решить, что останется.

— Значит, будем искать способ, — сказала Хара.

— Ты опять не слышишь меня, — Джун устало прикрыл глаза.

— Я слышу, что ты не хочешь идти в сад и запрещаешь мне искать цветок. Слышу, почему ты выбрал смерть, — Хара убрала руку с таблички и посмотрела ему в глаза. — Но ты так и не ответил на мой вопрос: ты хочешь вернуться?

Джун долго смотрел на неё.

— А если не хочу?

— Тогда я уйду. Но сначала скажи мне это так, чтобы я поверила, — произнесла Хара зажмурившись от внезапно уколовшей в области сердцаболи. — Не потому, что снова решил, будто мне будет лучше без тебя. И не потому, что считаешь смерть единственным способом окончательно освободиться от Ильгуна. Если ты действительно не хочешь возвращаться — я приму это. Только не решай снова за нас обоих и не называй это твоим выбором.

Рука Джуна снова приблизилась к табличке. Золотой свет соединил пальцы с выжженными буквами, и на его лице один за другим проступили лиса, старик, молодой мужчина у костра и тот Джун, которого знала Хара.

— Я не знаю, — отозвался он.

— Тогда пока не отвечай.

— У вас нет времени ждать, пока я разберусь со своими желаниями, — Джун посмотрел на красную нить на руке Дохёна.

— Мы и не будем, — произнёс Дохён, потирая большим пальцем багровый след под нитью. — Нам нужно найти дорогу в Сочхонский сад.

После этих слов что-то изменилось. Сначала Хара не поняла что именно. Долина осталась прежней: мёртвые деревья, серый камень, дощечки с именами над головой. Но запах дыма и пепла вдруг стал слабее, а сквозь него проступил едва заметный аромат цветов. Настолько лёгкий, что его можно было и не заметить, если бы Хара уже не чувствовала то же самое после возвращения нок. Она медленно повернула голову.

Джун тоже уловил перемену. Его плечи напряглись, взгляд скользнул вдоль базальтовых скал.

— Найти дорогу мало, — сказал он. — Сочхон находится рядом с Чосыном, но его границы устроены иначе. Можно пройти совсем близко и ничего не увидеть. Вход открывает ккоткамгван[1].

— Хранитель сада? — уточнил Дохён.

Джун кивнул.

— Он следит за центральными цветниками и знает назначение каждого растения. Там есть цветы, возвращающие дыхание, призывающие душу, забирающие жизнь. Без разрешения ккоткамгвана вы всё равно не доберётесь до нужного.

— И как получить разрешение? — спросила Хара.

— Он должен вас увидеть и решить, откроет ли сад.

Хара хотела спросить, как заставить древнее существо обратить на них внимание, но в этот момент присутствие на границе долины стало ощутимее. Хара медленно повернулась и прижала ладонь к груди. Сердце пропустило удар.

— Дохён… — выдавила она.

Брат тоже почувствовал перемену. Красная нить на его запястье вспыхнула, а кымганчжо отозвался низкой вибрацией. Джун сделал шаг назад.

— Он пришёл, — тихо произнёс он

Проход открылся меж отвесных базальтовых скал. Узкая полоска с каждым мгновением расширялась, пока в ней не появились сотни белых цветов. За ними показался залитый тёплым светом склон, покрытый красными, синими, золотистыми и другими цветами. Они поворачивались вслед за движением воздуха, вырвавшегося в долину, а там, где на них падала тень, бутоны закрывались.

Среди цветов появился человек. Он медленно поднимался по склону, и растения склонялись перед каждым его шагом. Светлая одежда не принадлежала ни одному времени, тёмные волосы у висков тронула седина.

Пальцы брата судорожно сжали её руку. Кымганчжо медленно опустился, остриё коснулось земли, и только тогда она сама рассмотрела лицо человека среди цветов.

— Папа, — выдохнула она.

[1] Хранитель Сочхонского цветочного сада.

Глава 18. Ожидание и прощение

Слово, произнесённое Харой, будто вытеснило всё остальное. На мгновение Дохён перестал видеть белые цветы за границей сада, сухие деревья с табличками на ветвях и долину. Вместо них появился двор дома в Сонбук-доне: хлопнула калитка, послышались знакомые шаги, ещё немного и отец войдёт, снимет обувь у порога и недовольно спросит, почему они опять оставили свет во всех комнатах.

Красная нить обожгла запястье, возвращая Дохёна в Чосын, где мёртвые не возвращались домой.

Кан Инсо стоял среди белых цветов, и годы не изменили его. Та же седина у висков, тонкий шрам на лбу справа и знакомая складка между бровями. Даже голову он повернул как раньше, чуть набок, внимательно всматриваясь в лицо сына, словно пытался понять, насколько тот изменился за время его отсутствия.

Взгляд отца опустился к кымганчжо. Свет вдоль клинка едва заметно дрогнул, отзываясь на того, кто когда-то держал оружие хранителя.

— Ты всё-таки прошёл посвящение, — Инсо задержал взгляд на клинке, затем снова посмотрел на Дохёна. В его голосе мелькнуло что-то похожее на гордость, и от этого стало только тяжелее.

Дохён крепче сжал рукоять.

— Ты жив? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Нет, — Инсо не отвёл взгляд и произнёс спокойно, не пытаясь подобрать слова. — Я умер.

Позади судорожно вдохнула Хара. Дохён услышал, но не обернулся. Все годы ожидания сжались до одного короткого ответа. Дохён допускал смерть отца сотни раз, но каждый оставлял надежду на другой исход. Не было тела, никто не видел его смерти, а значит, с отцом могло случиться что-то другое. Потеря памяти, место из которого невозможно выбраться. Или ему мешала клятва, не позволявшая вернуться. Теперь последнюю надежду отнял сам Инсо.

— Когда? — Дохён едва узнал собственный голос.

Отец ненадолго отвёл взгляд.

— Вскоре после того, как ушёл из дома, — ответил он и медленно выдохнул. — Я не успел далеко уйти по той дороге, которую выбрал.

Дохён несколько секунд смотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное.

— И ты всё это время был здесь? — спросил Дохён. Вопрос прозвучал глухо. Он чувствовал, как внутри начинает закипать злость.

— Большую часть, — Инсо посмотрел на цветы у своих ног.

— А мы искали тебя. Нет, я искал тебя, — Дохён поправил себя и коротко усмехнулся, отвернувшись, но отец ничего не ответил. Во рту появился металлический привкус. — Ты знал о Пэкхве, Колесе и Ильгуне. Знал, что всё это однажды доберётся до Хары. — Он говорил всё быстрее, хотя старался держать голос ровным. — Все вокруг знали больше нас. А мы просто жили и понятия не имели, почему с нашей семьёй происходит всё это.

— Да, — Инсо спокойно признал. — Я должен был рассказать вам раньше.

— И это всё? — Дохён нахмурился. Раздражение клокотало уже в горле, но он сдерживал себя.

— Нет, — отец медленно покачал головой. — Но всё остальное будет звучать как оправдание. Я могу рассказать тебе о страхе, о том, что хотел выиграть ещё несколько спокойных лет, о надежде справиться самому. Но это не изменит того, что я мог подготовить вас и не сделал этого.

Дохён ждал совсем другого.

— Почему? — спросил он тише.

Инсо некоторое время смотрел на сына.

— Потому что мне казалось, что, пока вы ничего не знаете, вы в безопасности, — произнёс отец и на мгновение опустил взгляд. — Я убеждал себя, что расскажу позже, когда разберусь сам, когда пойму, насколько близко подобрался Ильгун и что именно угрожает Харе. Мне всё время казалось, что у меня ещё есть время.

— Позже? — переспросил Дохён и сделал шаг ближе, уже не пытаясь скрыть, насколько это слово его задело. — Когда именно должно было наступить это «позже»? Когда Хара стала бы достаточно взрослой, чтобы ты наконец решил, что она имеет право знать, кто она? Когда Ильгун пришёл бы за ней сам? Или когда кто-нибудь из нас уже погиб бы, так и не поняв, за что?

Инсо не отступил, хотя лицо его заметно изменилось, а голос, когда он ответил, стал тише.