Ильгун подошёл ближе и остановился на развилке. Сначала он посмотрел на исчезающий огонёк, потом на ладонь Хары, прижатую к груди, и произнёс:

— Теперь тебе придётся решить, кого ты спасёшь первым: себя или его.

[1] Традиционный корейский мужской головной убор с высокой тульей и широкими полями, особенно характерный для эпохи Чосон.

Глава 12. Сила острова

Влажный солёный ветер ударил Дохёну в лицо, заставив зажмуриться, и он нажал на кнопку на дверной панели, чтобы немного прикрыть окно. Стекло поднялось наполовину, приглушив шум дороги, но запах моря всё равно проникал в салон, непривычно свежий после Сеула.

Ещё из иллюминатора Чеджу казался Дохёну каким-то иллюзорным после последних суток. Самолёт шёл на снижение над морем, и раннее утреннее солнце ложилось на воду длинными золотыми полосами. Свет скользил по волнам, вспыхивал на гребнях и рассыпался тысячами бликов, которые то появлялись, то исчезали вслед за движением воды. Чем ниже они спускались, тем отчётливее проступала береговая линия: тёмные участки вулканического камня, полосы светлой пены, крыши домов, дороги, уходившие от побережья вглубь острова. За ними постепенно поднималась земля, а дальше, почти растворяясь в утренней дымке, угадывался массив Халласана.

Сначала Чеджу мало отличался от любого другого большого корейского города. Многоэтажные дома, перекрёстки, автобусы, магазины на первых этажах, яркие вывески круглосуточных заведений. Но постепенно город начал меняться.

Высотных домов становилось меньше. Плотные кварталы отступали, между зданиями появлялось больше пространства, а за низкими домами всё чаще открывались поля. Дорога то уходила между небольшими поселениями, то выводила на участки, откуда снова было видно море. Вдоль обочин тянулись невысокие стены из тёмного вулканического камня, сложенного неровно. За ними начинались огороды, небольшие поля и сады, местами ещё укрытые утренней влажной дымкой. Чем дальше они уезжали от города, тем меньше вокруг оставалось ярких вывесок и стеклянных фасадов. Дорога становилась спокойнее, дома — ниже, а вместо непрерывного шума машин в салон теперь проникали отдельные звуки: порывы ветра, шорох шин по асфальту, далёкий крик птиц.

Дохён отвернулся от окна и посмотрел на телефон: ни сообщений, ни пропущенных звонков. Он вздохнул и перевёл взгляд на Сонджу. Она сидела прямо, подтянув рукав чёрной водолазки выше запястья, чтобы не мешал, чхима аккуратно собрана на коленях, приподнятый подол не касался педалей. Она вела уверенно и точно знала дорогу, потому что даже не включила навигатор. А ещё Сонджу всю дорогу молчала.

— Ты не выглядишь человеком, который рад вернуться домой, — произнёс Дохён.

Машина миновала перекрёсток, возле которого стояла одинокая фигура тольхарубана[1].

— Я и не рада, — сказала она, не поворачивая головы. — Хотя по бабушке скучала, — добавила Сонджу спустя несколько секунд.

— Давно не виделись?

— Давно.

За окном снова мелькнула каменная ограда, а за ней — небольшой дом с низкой крышей. Во дворе женщина развешивала бельё, придерживая одной рукой выбивающиеся из причёски волосы.

— Здесь произошло слишком много того, что я не хочу вспоминать, — произнесла Сонджу.

Дохён кивнул в ответ. Он знал о человеке, которого она потеряла, без подробностей конечно, но он понял, что когда-то здесь рядом с ней находился тот, кого она любила, и что с острова она уехала одна.

Дорога постепенно поднималась выше, дома попадались всё реже, а каменные стены вдоль обочин казались старше: между неровными тёмными камнями пробивался мох, на поверхности проступали бледные пятна лишайника. Ветер раскачивал траву за оградами, а впереди над дорогой снова показался склон Халласана, частично скрытый облаками.

Через несколько минут Сонджу бросила на него быстрый взгляд. Дохён заметил движение краем глаза, но не повернулся, позволяя ей самой решить, хочет ли она продолжить.

— И всё? — спросила она наконец. В голосе прозвучало недоверие, будто Сонджу ждала вопросов.

— Расскажешь, если захочешь, — Дохён посмотрел на неё.

Она снова перевела взгляд на дорогу и ничего не ответила, только пальцы на руле немного сжались.

Какое-то время они снова ехали молча, пока Дохёна не настигло странное ощущение. Но чем дальше они уезжали от побережья и чем ближе подбирались к Халласану, тем труднее становилось списывать это чувство только на нервы. Здесь точно что-то было. Дохён выпрямился и посмотрел за окно.

По обе стороны дороги тянулись поля, за ними темнели небольшие рощи, ветер шевелил высокую траву. Ничего необычного он не заметил и перевёл взгляд на другую сторону. Тоже ничего.

Сонджу заметила, как он оглядывается.

— Что случилось? — спросила она.

Дохён опустил стекло на несколько сантиметров. В салон ворвался ветер, пахнущий травой, камнем и лесом, и чужое присутствие стало только отчётливее.

— Здесь что-то есть, но я не понимаю, что именно.

— Наверное, ты чувствуешь понхяндан, — отозвалась Сонджу. — Смотри.

Дорога вывела их к деревенскому святилищу. Оно пряталось в небольшой роще, отделённой от поля низкой стеной из чёрного вулканического камня. Между деревьями виднелась расчищенная площадка, на ветвях белели полосы ханчжи, а в глубине темнел невысокий каменный алтарь. Людей рядом не было. Силу этого места Дохён чувствовал ясно: она оставалась внутри каменной границы и уходила корнями в землю.

— Их много на острове, — добавила она.

Следы каждого святилища наслаивались друг на друга и сплетались в огромную сеть. Силы их не сталкивались и не спорили, они текли в одном направлении, постепенно сходясь к точке, которую Дохён пока не видел.

Дохён хотел спросить, почему это всё так странно ощущается, но Сонджу съехала с узкой дороги к невысокими воротами и остановила машину, заглушив двигатель. Дохён вышел на улицу и заглянул во двор.

Дом оказался меньше, чем он представлял. Старый, низкий, с серой крышей и окнами, которые явно меняли недавно. Одна часть фасада сохранила тёмные деревянные рамы, другую отремонтировали, не слишком заботясь о едином облике. Возле стены стояли несколько больших глиняных онги[2], над ними на верёвках сушились связки трав. В углу двора росло мандариновое дерево с тёмно-зелёными листьями и мелкими плодами, ветви которого приходилось подпирать деревянными шестами. Под ним лежала перевёрнутая пластиковая корзина, рядом сушились резиновые сапоги.

Никаких талисманов, знаков или духов, охраняющих порог. На подоконнике стояла лейка, к стене был прислонён садовый инструмент, у двери лежал коврик с выцветшим рисунком.

Если бабушка Сонджу действительно обладала знаниями, недоступными ордену, её дом этого не выдавал.

Дохён подошёл к машине и достал свёрток, лежавший на заднем сиденье. Кымганчжо был замотан в плотную тёмную ткань и перевязан бечёвкой. Едва пальцы сомкнулись на его рукояти, Дохён почувствовал, как тот потяжелел. Он не знал, что это значит, но разворачивать оружие без надобности не стал.

С другой стороны машины хлопнула дверца. Сонджу вышла, несколько мгновений смотрела на дом над крышей автомобиля, потом достала с заднего сидения сумку и чогори, надела и провела ладонями по складкам чхимы. Сонджу нервничала.

Когда они подошли к воротам, она толкнула створку. Петли протяжно скрипнули, но из дома никто не вышел. Только ветер ворвался во двор, качнул связки трав и погнал по каменным плитам несколько жёлтых листьев. Бабушку они нашли возле дальней стены дома.

Пожилая женщина сидела на пхёнсане[3] под навесом и перебирала сушёные травы. На широком плетёном подносе перед ней лежали потемневшие листья, тонкие стебли и корни, с которых она стряхивала землю уверенными движениями. Хорошие складывала в корзину, испорченные бросала в металлическую миску у ног.

Невысокая и худая, с прямой спиной и небольшими крепкими руками. Седые волосы собраны на затылке в простой узел, несколько прядей шевелились у висков от ветра. Тёмные свободные брюки, хлопковая рубашка, выцветший жилет с глубокими карманами: один карман оттопыривался, будто там лежало что-то большое. За пределами этого двора Дохён принял бы её за обычную деревенскую женщину, готовящую травы к зиме.