Хару разбудила тишина.

Давящая и вязкая, она ощущалась мокрой вуалью на лице, мешающей дышать. Хотелось содрать её и сделать спасительный вдох, но когда Хара коснулась лица пальцами, под ними ничего не оказалось. Она распахнула глаза, и привычный мир вдруг стал размытым. Потолок её комнаты потерял очертания, но хорошо знакомая трещина на нём всё еще казалась уродливым шрамом, напоминающим о том, что случилось.

Сев на кровати, Хара закрыла лицо руками и глубоко вдохнула. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, были мертвенно-бледными, и когда Хара открыла глаза, проследила, как пылинки, попадая в полосу света, медленно оседали на пол. Они умирали в своём последнем танце так же, как и Хара каждую ночь с момента гибели Джуна.

Она отвернулась от окна и откинула одеяло. Шорох постельного белья от этого движения прозвучал неестественно глухо, что заставило Хару замереть на долю секунды и осмотреться. Её комната была прежней: тумба возле кровати, письменный стол, заваленный учебной литературой, среди которой виднелся не до конца прикрытый ноутбук. На книжной полке стояли книги, которые Хара планировала читать, на спинке стула — брошенная небрежно кофта. Всё было на своих местах. Всё вроде бы было в порядке.

Вот только пол оказался холодным, когда Хара ступила на него. Странно, ведь обычно Дохён вставал раньше неё и включал ондоль[1], если в доме становилось прохладно. Хара какое-то время не двигалась, продолжая прислушиваться к ощущениям. Она шагнула вперёд, опасаясь сделать резкое движение и разбудить внутри себя пока ещё дремлющую пустоту. Постоянная спутница на протяжении многих дней, она не отпускала Хару и крепко держалась за неё. И если поначалу Хара думала, что это чувство — боль от утраты, то уже не была так уверена. Окружающий мир медленно ускользал от Хары, и сейчас она отчетливо это ощутила.

Она пошатнулась и вцепилась в спинку стула. Перед глазами потемнело, и Хара зажмурилась, а в следующее мгновение распахнула глаза от ощущения, что за ней кто-то наблюдает, но темнота не отступила. Дыхание перехватило на долю секунды от ставшего слишком знакомым ощущения, и в следующее мгновение у Хары будто выбили почву из-под ног. Падение было мимолётным, но когда зрение вернулось, Хара, устояв на ногах, поражённо замерла.

Всё вокруг ощущалось одновременно чужим и нестерпимо узнаваемым, словно кто-то достал из глубин её памяти забытый кошмарный сон, вывернул его наизнанку и раскинул под тяжёлыми свинцовыми облаками. Серебристые нити полыни колыхались, крохотные вихри пыли поднимались в воздух и тотчас возвращались в первозданный покой, но, что странно, ветра не было. Бескрайнее поле уходило вдаль и сливалось с горизонтом, где набухшее небо, висело так низко, что, казалось, его можно коснуться кончиками пальцев. Хара чётко ощущала, что время здесь застыло, и виной этому, она была уверена, был размытый силуэт впереди.

Лёгкая дрожь прошла по телу электрическим разрядом, и эта реальность, подобно тонкой скорлупе, затрещала раскатами грома, обнажая в зияющих разломах зияющую пустоту. Хара вздрогнула и заозиралась. Яркие вспышки змей-молний, как от люминесцентных ламп, слепили, приходилось щуриться, чтобы окончательно не потеряться в пространстве, но силуэт впереди это всё совершенно не беспокоило.

Он стоял в нескольких метрах от Хары, но казалось, что с каждым её вдохом расстояние между ними сокращалось, хотя никто из них не двигался с места. Искажённый свет выхватывал черты лица странным рельефом, и ещё до того, как размытая фигура приняла чёткие очертания, Хара уже знала, кто перед ней.

Ильгун.

В последний раз он приходил в её кошмары тогда, перед похоронами Ёнмуна-сынима[2]. Его предложение вернуть Джуна волновало её, будоражило и не давало покоя несколько дней, но Ильгун просто пропал. Он словно играл с Харой, дразнил её, и она попалась на его крючок. Хара задержала дыхание.

Ильгун принял свой человеческий облик, и был таким, каким Хара его видела своих снах множество раз: идеально красивый, спокойный и печальный, словно его что-то огорчило. Волосы цвета воронова крыла были зачёсаны назад, на губах застыла лёгкая усмешка, а в глазах было мёртвое ничто. На долю секунды, когда Хара скользнула взглядом по его лицу, внутри неё всколыхнулась её пустота и будто потянулась к Ильгуну. Хара тряхнула головой. Её не проведёшь, она прекрасно знала истинное лицо токкэби, и он не принадлежал этому полю, как и она сама. Он не принадлежал вообще ничему — ни миру живых, ни миру теней. Он был тем, кто выпал из всех кругов бытия, и было в нём что-то настолько древнее и пугающее, что ткань мироздания этого места беспокойно вибрировала.

— Давно не виделись, Хара, — прошелестел он.

На мгновение Харе показалось, что она почувствовала прикосновение к своему плечу, но когда она посмотрела сторону и потом оглянулась назад — никого рядом не было. Хара вновь перевела взгляд на Ильгуна.

Полынь не смела касаться его ног, пыль огибала его фигуру по широкой дуге, и даже свинцовое небо над его головой казалось ещё тяжелее и беспросветнее. Когда Ильгун сделал шаг навстречу, Хара почувствовала, как воздух вокруг неё сгустился, превратившись в невидимую, но осязаемую стену, и где-то глубоко в груди заворочалось липкое, дурное предчувствие. Она шагнула назад.

— Ты пришла, — Ильгун не скрывал, насколько был доволен этим фактом. — Хотя, признаться, я не сомневался. Чувство вины — удивительный проводник, не находишь? Оно приводит туда, куда разум никогда бы не сунулся.

Хара сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но боль эта ощутилась не такой сильной, как Хара ожидала, и не помогла проснуться. А в том, что она провалилась в очередной кошмар, Хара была уверена.

— Где Джун? — её голос прозвучал глухо и не так уверенно, как хотелось. — Что ты с ним сделал?

Ильгун рассмеялся, и смех его в безветренном поле разнёсся неестественно далеко, вернувшись к ним искажённым эхом, и Харе показалось, что смеётся не один Ильгун, а всё это мёртвое пространство вокруг.

— Что я сделал с ним? — он наклонил голову, и теперь Хара отчётливо видела его лицо, красивое, с резкими чертами, но какое-то незаконченное, словно художник забыл добавить в него искру жизни. — Дорогая Хара, ты ведь прекрасно видела, что он сам выбрал смерть. Ты последняя, к кому он тянул свои окровавленные руки.

Хара пошатнулась, будто от пощёчины. Перед глазами на мгновение вспыхнуло воспоминание: бледное лицо Джуна, его ладонь на её щеке и угасающий взгляд, устремлённый на неё. Хара смотрела и ничего не могла сделать.

— Верни его, — она повторила то, что уже говорила, но наэтот раз слова прозвучали не так уверенно.

Ильгун сделал ещё шаг вперёд, и теперь Хара могла разглядеть его глаза, пустые, бездонные, в них клубилась чернота.

— О, я бы с удовольствием, — протянул он, и в его тоне проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее сожаление. — Но, понимаешь, есть одна проблема. Я не бог, Хара. Я никогда им не был и не стану. Воскрешать мёртвых — это не моя компетенция.

Она почувствовала, как земля уходит из-под ног второй раз за этот день. Где-то внутри неё что-то с громким треском обрушилось, и Хара вдруг осознала, что до этого момента, вопреки всему, продолжала надеяться. Надеяться, что Джун где-то там, за тонкой гранью, что его можно вернуть простым щелчком пальцев, что всё это — ошибка, которую можно исправить.

— Тогда зачем я здесь? — голос Хары дрогнул. — Зачем ты привёл меня сюда, если не можешь...

— Не могу? — Ильгун перебил её, и его лицо вдруг ожило: в глазах зажёгся холодный, хищный интерес, уголки губ поползли вверх. — Я не говорил, что не могу помочь. Я сказал лишь, что не воскрешаю мёртвых. Есть и другие способы, Хара.

Он замолчал, давая ей время осознать сказанное, и эта пауза была похожа на пытку. Полынь вокруг них вдруг зашевелилась, хотя ветра по-прежнему не было, и Хара услышала, как сухие стебли трутся друг о друга, издавая звук, похожий на шёпот. Шёпот, в котором она различала своё имя.