Дохён смотрел на неё и в первый раз в жизни видел растерянность на её лице.

— Нам нужно за ней! — он хлопнул ладонью по столу. — Открой проход.

Сонджу медленно повернулась к нему.

— Я не могу. Это не в моих силах. И Чосын не одно место, — произнесла она ровно. — Там есть дороги, границы и области, в которые даже мёртвые попадают по-разному. Если мы откроем проход вслепую, окажемся где угодно. Или не вернёмся.

— Но Хара же как-то туда попала.

— Харе точно помогли. И мы не знаем, пошла она на это зная или не зная, что происходит.

Дохён отвернулся, провёл ладонью по лицу и заставил себя думать. Оружие здесь бесполезно. Им нужен был тот, кто понимал устройство переходов и мог помочь хотя бы с этим. И такого человека в Сеуле Дохён знал только одного.

— Едем к Уджину.

[1] Группа региональных говоров юго-восточной Кореи, отличающихся от сеульского стандарта произношением, интонацией и лексикой.

[2] Река в восточной части Сеула, соединяющаяся с Чхонгечхоном и далее впадающая в Ханган.

[3] Традиционный небольшой корейский нож с бамбуковыми ножнами, украшенными выжженными узорами.

Глава 9. Самдочхон

Первым, что почувствовала Хара, был холод под ступнями. Сухая твёрдая земля, холодная, как перед первыми заморозками.

Она отдёрнула руку от того места, где секунду назад было зеркало, и не нашла ничего. Пальцы прошли сквозь воздух. Хара развернулась, оступилась, чуть не упав, и всё-таки удержалась на ногах.

— Нет, — выдохнула она. — Нет-нет-нет.

Вокруг неё до самого горизонта тянулось поле серебристой полыни. Стебли доходили почти до колен и клонились то в одну сторону, то в другую, хотя ветра не было. Небо висело низко и не имело цвета. Ни солнца, ни облаков. Здесь не было ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.

Хара зажмурилась, открыла глаза, но пространство никуда не исчезло. Она крутанулась вокруг оси и решила отойти на несколько шагов назад, вдруг там был проход, через который она попала сюда. Но следов не осталось. Примятые стебли медленно выпрямлялись за её спиной, стирая единственное доказательство того, что здесь кто-то прошёл.

Сердце колотилось в горле. Она обхватила себя руками и заставила себя дышать медленнее.

Это сон. Она уснула, изучая отцовские папки, или ей стало плохо после вчерашнего обряда, или Ильгун снова забрался к ней в голову, как в то утро перед похоронами Ёнмуна-сынима. Точно…

— Ильгун, — позвала Хара.

Голос не разнёсся над полем и не вернулся эхом, как это было в недавнем сне. Он словно упал возле её ног, поглощённый полынью.

— Я знаю, что это ты! — крикнула она.

Никто не ответил.

Хара ещё раз зажмурилась и до боли сжала кулаки, вдавливая ногти в ладони. Ещё ни разу это не помогло ей, но просто стоять и ничего не делать Хара не могла. И когда она открыла глаза, то заметила кое-что. Здесь не было холода. Хара шагнула вперёд и почувствовала, что наступила на маленький камешек, однако боли не было тоже. Она застыла на долю секунды и расплакалась, сердито, вытирая слёзы рукавов кофты. Это точно сделал не Ильгун. Его сны были яркими, страшными и он всегда гордо стоял перед ней. Сейчас же Хара была совершенно одна.

Она медленно пошла вперёд, просто чтобы не стоять на месте, и через несколько минут полынь расступилась. Узкая полоса серой земли уходила между появившимися полями и постепенно скрывалась в тумане. Дорога выглядела истёртой, будто по ней прошли тысячи людей, но когда Хара остановилась и сначала всмотрелась вперёд, а потом оглянулась назад, — никого не увидела. Она пошла дальше.

По правой стороне появился темный лес: чёрные деревья с искривлёнными голыми ветвями стояли далеко друг от друга. Слева текла широкая река, и вода в ней двигалась совершенно бесшумно.

Хара подошла ближе и долго смотрела на течение, пытаясь понять, куда оно было направлено. Серые блики скользили в одну сторону, редкие тёмные листья — в другую, а её собственного отражения на поверхности не было вовсе.

За рекой поднимались горы. Их вершины терялись в тумане, и расстояние до них невозможно было определить. Иногда на склонах вспыхивали огни. Одни гасли, другие появлялись выше, складываясь в подобие дороги, ведущей между ущельями.

Хара стояла у края дороги, обхватив себя руками, и понимала, что не знает ни одного места в мире живых, которое выглядело бы так.

Когда впереди из тумана показался человек, она рванулась к нему прежде, чем успела подумать.

— Простите! — крикнула Хара, выбежав на дорогу. — Простите, вы не подскажете, где мы?

Мужчина не обернулся. Пожилой, в серой куртке и свободных брюках, он шёл медленно, чуть сутулясь. Одна его штанина была испачкана засохшей грязью, и он выглядел так, будто вышел из дома за продуктами и почему-то оказался здесь.

Хара догнала его, почти поравнялась и повторила громче:

— Простите!

Его лицо оставалось невозмутимым. Он смотрел прямо перед собой, сомкнув плотно губы и прошёл мимо, будто Хары не существовало.

Она осталась стоять посреди дороги.

Впереди из тумана начали проступать другие фигуры. Их становилось всё больше: они появлялись по одному, иногда парами, будто выходили на дорогу с троп, скрытых полынью. Молодая женщина в длинном пальто прижимала к груди сумку. Рядом шёл мужчина в выцветшем турумаги[1], старомодная одежда которого могла принадлежать человеку, жившему столетие назад. Чуть дальше женщина держала за руку маленького мальчика, и ребёнок переставлял ноги покорно и медленно, ни разу не подняв голову.

Некоторые выглядели растерянными. Другие двигались, будто давно смирились со своей участью. У одной женщины волосы и одежда казались влажными, на шее мужчины средних лет темнел след, который Хара заставила себя не рассматривать. Никто не посмотрел на неё. Даже ребёнок, прошедший так близко, что Хара могла бы коснуться его плеча. Один из мужчин сошёл с дороги, шагнул через полынь и не примял ни одного стебля.

Осознание происходящего пришло без вспышки ужаса. Просто в какой-то момент Хара поняла, что стоит посреди дороги, по которой идут мёртвые.

Ноги перестали держать. Она опустилась на землю у обочины, прижав ладонь ко рту.

Чосын. Она каким-то образом попала туда, куда искала путь. Но следом в сознании появилось лицо брата. Дохён! Что подумает Дохён?

Он вернётся домой и найдёт пустую комнату, разложенные на столе бумаги и решит, что снова не успел. Что снова недосмотрел. Хара прижала ладони к лицу. Она собиралась рассказать всё сегодня вечером — и вот тебе вечер.

— Дура, — прошептала Хара и ударила себя по голове. — Какая же ты дура.

Мимо продолжали идти мёртвые, а она всё сидела на обочине и не знала, что можно было сделать, кроме как искать выход в одиночку. Пока Хара могла рассчитывать только на себя.

Она встала и проследила за вереницами мёртвых. Они шли мимо, словно Хары здесь не было, и она прижала ладонь к груди. Пустота под рёбрами больше не была бесформенной. Связь, прежде едва уловимая, натянулась внутри тонкой, но крепкой нитью и уходила куда-то далеко, за поле и туман. Возможно, Хара могла попытаться найти часть своей души…

Со стороны реки послышался звук, похожий на стук деревяшек друг о друга. Хара обернулась. Туман возле воды расступился, и на дорогу вышел высокий человек в чёрном. Одежда его была без единой складки, лицо гладкое и слишком правильное, чтобы принадлежать живому. На поясе висела связка красных деревянных табличек, которые и издавали этот звук, а в руке покачивалась верёвка с металлическим кольцом на конце. Каждый его шаг оставлял на серой земле отпечаток, и это было первое, что Хара заметила: он не был мёртвым.

Все души замерли чуть поодаль, и он остановился и посмотрел прямо на неё.

— Кан Хара, — произнёс человек. Хара напряглась, потому что не называла своего имени. — Тебя нет в списке.

Голос был ровным, лишённым интонации, и от этого страшным. Человек поднял руку, бирки на его поясе качнулись.