— Не делай этого снова одна, — попросил он. — Тебе нужна помощь, дождись Дохёна.

— Я постараюсь, — сказала она отдышавшись. — Мы найдём способ всё исправить.

Джун задержал на ней взгляд, и в его глазах она увидела не только тревогу, но и невысказанный ответ на вопрос о возвращении, который он пока не решился произнести. Пламя вспыхнуло янтарём вокруг его лица, будто потухающий костёр от ветра, и пепел унёсся куда-то ввысь, туда, видимо, где был остаток души Джуна, не привязанный к её нок.

На берегу Ильгун стоял там же. Он не приблизился ни на шаг, однако следил за ней так внимательно, что Хара вспомнила его резкий окрик. Она вышла из воды, уперлась руками в колени и вытерла об кофту дрожащие ладони.

— Ты едва не разорвала собственный нок, — произнёс Ильгун, прежде чем она успела спросить, почему он вмешался.

— Я остановилась, — ответила Хара и выпрямилась, чтобы посмотреть на него.

Ильгун был раздражён и прятал руки в рукавах своей одежды, однако Хара видела, что он сжал кулаки. Он спросил, не оставляя ей времени присмотреться:

— О чём вы говорили с Джуном?

— О том, что я увидела, когда коснулась нок, — Хара оглянулась и посмотрела на воду. — Ты спас Джуна и сделал своим рабом.

— Это случилось не в один день и даже не в одной жизни, — сказал он, прищурившись. — Но это не всё, что вы обсуждали, правда?

— Я не могу вернуть нок без помощи из мира живых, — она ответила и внимательно посмотрела в лицо Ильгуну. Она хотела увидеть, будет ли он пытаться обмануть е или скажет правду.

— Учитывая, что твоё тело здесь, в Чосыне, это так. Ты сама себя позвать не сможешь, — Ильгун едва заметно покачал головой.

— Дохён найдёт способ.

— Ты очень в него веришь, — заметил Ильгун. Его взгляд вновь скользнул по озеру и вернулся к Харе. — Даже после того, что он от тебя скрывал.

Она не стала спорить с последними словами Ильгуна, потому что это было правдой. Однако упорству Дохёна не было равных, особенно если дело касалось неё. Ильгун собирался что-то ещё добавить, но по земле прошла дрожь. Хара обернулась и увидела, что озеро вдруг пошло рябью. Она вслушалась в поднявшийся гул и вскоре сквозь туман донёсся звук, который она не сразу разобрала.

— Хара, — произнёс Дохён

Глава 14. Хранитель

Бабушка Сонджу сделала глоток и поставила чашку на стол, поправив её так, чтобы она точно попала дном в потемневший от времени круг на деревянной поверхности.

— Сейчас? — переспросила она, мельком взглянув на Сонджу. — Магён.

Дохён медленно выпрямился. Вопросов становилось всё больше, однако впервые за последние сутки он не торопился задавать их один за другим.

— А раньше? — всё же произнёс он.

— У меня было много имён, — наконец сказала она и добавила: — Одно из самых старых — Сольмундэ.

Имя прозвучало негромко и привычные звуки дома один за другим стихли. В образовавшейся тишине Дохён услышал собственное сердцебиение и понял, что всё это время принимал женщину напротив за неторопливую старушку, хотя на самом деле она была существом, которое не подчинялось течению времени.

Сольмундэ-хальман[1].

В старых преданиях её описывали настолько разной, что Дохён никогда не пытался собрать эти образы воедино: в одном Сольмундэ была великаншей, создававшей горы и русла рек, в другом — праматерью, породившей людей, в третьем — древней старухой, чьи следы навсегда оставались в камне и воде. Она представлялась лишённой человеческого лица силой, слишком огромной, чтобы уместиться в одном теле и Дохёну никогда не приходило в голову, что однажды он увидит Сольмундэ вот так. Да что там говорить, до того как он узнал, кем является Уджин, Дохён не предполагал, что божеств можно встретить среди людей.

Он перевёл взгляд на Сонджу: она держала чашку обеими руками, опустив взгляд, и не вмешивалась в разговор. У него к ней был только один вопрос, но он задаст его позже.

Дохён медленно отодвинулся от стола, опустился на колени и склонился, выбрав самый глубокий поклон из тех, которые знал, и остался в нём, чувствуя под ладонями тепло пола.

— Поднимайся, — произнесла Сольмундэ после короткой паузы и Дохён застыл.

Он начал подниматься, сохраняя взгляд опущенным, и заметил её движение слишком поздно. Сольмундэ наклонилась в бок, положила ладонь ему на голову и легко провела по волосам. Пальцы у неё были тёплыми и пахли травами и мандариновой кожурой.

— Почтительности в тебе точно больше, чем было в Пэкхве, — заметила она, вновь устраиваясь у стола. В уголках её глаз собрались тонкие морщинки от улыбки. Дохён не знал, как реагировать, и пока он молчал, она перевела взгляд на кымганчжо. — Ты носишь оружие хранителя, хотя сам хранителем ещё не стал.

Пальцы Дохёна сжались на коленях.

— Сынмок-сыним говорил о посвящении, — ответил Дохён, устало проведя ладонью по лицу. — Если оно необходимо, чтобы пройти за Харой, я его приму.

— Ради сестры? — уточнила Сольмундэ, доливая чай в его чашку и комната наполнилась ароматом трав.

— Она находится в Чосыне. Сейчас это единственная причина, которая для меня имеет значение.

Сольмундэ пододвинула чашку ближе, однако пальцев не убрала, вынуждая Дохёна посмотреть на неё, но он так и не поднял взгляд.

— Это причина перейти границу. Место хранителя же выбирают не на один день. Если ты примешь его только потому, что Хара нуждается в тебе сейчас, что останется от этого решения, когда она окажется дома?

Он мог бы ответить привычными словами о долге рода. Мог перечислить духов, которых изгнал, людей, которых защитил, годы обучения и правила, вложенные в него отцом. Только все эти доводы начинались не с его решения, а с чужой воли: Кан Инсо выбрал за сына оружие, цель и даже вопросы, на которые тот имел право получить ответ.

— Я не знаю, — признался Дохён, разжав руки. — Но сейчас мне нужно спасти сестру.

— И ты готов пройти обряд?

— Да.

Сольмундэ следила за ним поверх поднимавшегося от чашки пара какое-то время, а потом села ровно.

— Ты очень похож на отца.

На этот раз Дохён не удивился. За последние годы эти слова произносили многие, вкладывая в них то уважение, то упрёк, то простое сходство черт, и он научился не искать в каждом упоминании этого скрытый смысл.

— Вы были знакомы? — спросил он.

Сольмундэ утвердительно кивнула и разгладила большим пальцем складку на штанине, посмотрев на Сонджу. Та едва заметно выпрямилась, и когда Дохён перевёл на неё взгляд понял кое-что. Отец разговаривал с молодой мудан на равных, советовался и никогда не подвергал её слова сомнению из-за возраста, а значит, знал, кем она воспитывалась и встречал её ещё до того дня, когда познакомил с сыном.

Сонджу выдержала его взгляд и едва заметно качнула головой.

— Зачем отец приезжал к вам? — спросил Дохён, вновь повернувшись к Сольмундэ.

Она подняла чайник и теперь долила чай Сонджу, после чего поставила его точно в центр плетёной подставки. За дверью снова зашелестели травы: ветер вернулся во двор и звуки дома снова стали слышны.

— Он хотел вернуть вашу мать, — сказала Сольмундэ.

К святилищу для проведения обряда было решено подняться ближе к вечеру, когда тучи над Халласаном опустились ниже и влажный воздух начал густеть. Сонджу оставила машину в конце узкой дороги: дальше тропа шла по древней лаве, местами скрытой мхом, ныряла под переплетённые ветви и вновь выбиралась на открытый склон, откуда между серыми облаками проступала тёмная вершина.

Сольмундэ двигалась впереди без видимых усилий. Она находила опору там, где Дохён видел лишь мокрый камень, а ветки, цеплявшиеся за его рукава, не касались её одежды. Сонджу шла позади бабушки, придерживая обеими руками сумку с ритуальными принадлежностями. Удивительно, но даже для похода в гору Сонджу не переоделась: чёрная чхима собирала влагу с травы и земли, и по ткани постепенно поднималась тёмная кромка.