Корейская мифология знала другие способы приблизиться к миру мёртвых. И Хара, конечно, не воспользуется ими в одиночку и не станет ничего предпринимать без ведома Дохёна, но и не согласится на предложение токкэби. Ей нужны были сведения, способные доказать, что Ильгун не единственный обладает знанием.

Пустота внутри немного отступила. Ведь смерть — это тоже граница. А границы, как Хара уже знала, иногда можно пересечь.

Глава 4. Семь пропущенных звонков

Машина Дохёна медленно плелась в пробке в направлении Инсандона. На заднем сидении лежала папка с записями отца, которая при каждом торможении тихо шуршала листами по обивке, напоминая о том, зачем Дохён вообще ехал в лавку после нескольких недель, проведённых в старательном избегании Уджина.

Даже мысленно назвать его богом по-прежнему было трудно. Перед глазами сразу возникал Уджин, каким Дохён привык видеть его с детства: в белой рубашке с закатанными рукавами и проницательным взглядом поверх очков, в линзах которых иногда отражался будто другой мир. Уджин мог часами спорить с продавцом из-за неверной датировки курильницы и с совершенно серьёзным лицом уверять покупателя, что маска эпохи Чосон не проклята, хотя вечером всё равно запирал её в отдельном шкафу.

После разговора с Харой Дохёна внезапно захлестнуло раздражение по отношению к Уджину. Возможно, потому, что часть этой злости предназначалась ему самому, ведь Хара была права, — они это уже проходили. Отец держал их в неведении, оправдывая молчание безопасностью, затем Дохён поступил точно так же. Он видел, к чему привели тайны Кан Инсо, но всё равно снова подбирал для сестры самые осторожные формулировки, откладывал объяснение и уверял себя, что сначала должен во всём разобраться сам.

И хотя Сонджу сказала прямо, что часть Хары осталась по ту сторону, он до сих пор не понимал, что именно это означало. Не знал, можно ли вернуть утраченное и что произойдёт, если они не найдут способа. Однако незнание не отменяло правды, которую он от неё скрыл. Хара чувствовала, что с ней что-то происходит, и вместо ответа снова получила обещание рассказать позже.

Дохён провёл ладонью по лицу и перестроился в левый ряд. В зеркале заднего вида отразились его уставшие глаза, и на мгновение ему показалось, что он увидел в них то же выражение, с каким отец заканчивал очередной разговор: жёсткое и уверенное в собственном праве решать за других.

Он отвернулся.

На перекрёстке загорелся красный. Дохён остановил машину и откинулся на подголовник, стараясь расслабить затёкшие плечи. Слева, на первом этаже офисного здания, находилось небольшое кафе с яркой вывеской и широкими окнами. За стеклом люди стояли в очереди, бариста наполнял стаканы, один из посетителей работал за ноутбуком, а другой торопливо пил кофе, поглядывая на часы. Самое обычное место, каких в Сеуле были тысячи. Дохён уже и не помнил своей обычной жизни.

Он смотрел на кафе несколько секунд, пока резкий автомобильный гудок не вырвал его из мыслей. Светофор давно переключился на зелёный, дорога впереди была свободной, и водитель сзади уже нетерпеливо жал на клаксон. Дохён тронулся с места и бросил последний взгляд на обычных людей.

К тому времени, когда он добрался до Инсадона, утренний поток туристов уже заполнил главную улицу. Дохён оставил машину на одной из платных стоянок неподалёку и последние несколько минут прошёл пешком, огибая людей, неспешно двигавшихся вдоль витрин. Над входами теснились вывески, из распахнутых дверей тянуло то кофе и сладкой выпечкой, то терпким дымком благовоний, а торговцы выставляли кисти, печати, изделия из ханчжи, керамику и сувениры, которым предстояло изображать старину.

Свернув с Инсадон-гиль на одну из боковых улиц, Дохён вскоре нырнул в знакомый переулок. Здесь шум туристической улицы быстро стих, превратившись в далёкий гул. Солнечный свет едва добирался до серых каменных плит под ногами, ломаясь о выступающие черепичные карнизы низких ханоков и стены более новых зданий, теснившихся по обе стороны узкого переулка. После яркой улицы Дохёну понадобилось несколько секунд, чтобы различить потемневшую вывеску над входом.

Лавка как всегда работала. Когда он подошёл, дверь открылась, и на пороге появилась женщина средних лет с аккуратно уложенными волосами. В одной руке она держала бумажный пакет с эмблемой лавки, другой прижимала к груди небольшой свёрток, завёрнутый в ткань. Заметив Дохёна, женщина посторонилась и вежливо наклонила голову. Дохён придержал для неё дверь. Женщина прошла мимо, оставив после себя лёгкий цветочный аромат.

Внутри царил полумрак. Бледный свет с улицы просачивался сквозь слегка зашторенное окно и ложился на пол узкими молочными полосами, в которых медленно кружилась пыль. Пахло старой бумагой, потёртым лаком и древесиной, впитавшей за десятилетия слишком много чужих прикосновений. Из бронзовой курильницы поднимался тонкий дымок, растекаясь между полками, где теснились фарфоровые пиалы, шкатулки, свитки, маски, старые монеты и вещи, чьё назначение Дохён в детстве пытался угадать, пока отец не начал отгонять его от особенно ценных экземпляров.

За стойкой сидел Уджин. Он выглядел в точности так же, как неделю назад, год и в те времена, когда Дохён едва доставал подбородком до края прилавка. Только сейчас его образ дополнял тёмный фартук, на кармане которого остался едва заметный след пыли. Возле локтя Уджина стоял калькулятор, рядом лежал раскрытый журнал учёта, а в дешёвой керамической кружке остывал растворимый кофе, горьковатый запах которого Дохён почувствовал ещё от двери.

Сам Уджин невозмутимо и очень сосредоточенно приклеивал ценник на дно фарфоровой вазы.

Дохён остановился в двери. Теперь он знал, что этот человек видел времена, от которых остались только строки в древних рукописях, знал отца гораздо дольше, чем позволяла человеческая жизнь, и носил имя бога, которому веками молились. И сейчас Чэсок разглаживал большим пальцем уголок ценника, потому что, видимо, приклеил его неровно.

Соединить одно с другим не получалось. Уджин закончил с вазой, осторожно поставил её в коробку и только потом посмотрел на Дохёна поверх очков.

— Долго будешь стоять? — спросил он, придвинув к себе следующую вещь.

Дохён прикрыл за собой дверь. Колокольчик над ней коротко звякнул, и этот звук показался странно громким в тишине лавки.

— Пока пытаюсь понять одну вещь, — отозвался он и неторопливо подошёл к стойке.

— Только одну? — Уджин потянулся к рулону ценников, и уголки его губ приподнялись в сдержанной усмешке.

Дохён остановился напротив, упёрся ладонями в край прилавка и несколько мгновений наблюдал, как древнее божество примеряет маленькую белую наклейку к основанию фарфоровой пиалы.

— Как отец вообще тебя, — Дохён осёкся, — вас[1]... нашёл?

Пальцы Уджина замерли. Пауза продлилась не дольше одного вдоха, но Дохён успел её заметить. Ценник приклеился чуть в стороне от центра, и Уджин, нахмурившись, медленно поддел его ногтем.

— Обращайся ко мне, как привык, — произнёс он, не поднимая головы. — И это долгая история

— У меня есть время.

Уджин всё-таки посмотрел на него, затем перевёл взгляд за его плечо, на коробки, составленные вдоль стены. Рядом с ними громоздились две запечатанные посылки, несколько папок и стопка бумаг, прижатая старой бронзовой фигуркой, чтобы листы не разлетались от сквозняка.

— Судя по тому, сколько работы ты здесь накопил, Дохён-щи, у тебя его как раз-таки нет, — заметил он, снял неровный ценник и приклеил новый.

Дохён понял, что дальнейшие вопросы ничего не дадут. История знакомства Уджина с отцом относилась к тем тайнам, которые древний бог намеревался открывать исключительно на собственных условиях. Дохён оглянулся и взглянул на стопку коробок. Судя по слою пыли на верхней, часть из них стояла здесь далеко не первый день.

— Ты мог позвонить.

— Я звонил, — напомнил Уджин, не прекращая работать. — Семь раз.