Он сделал глоток кофе и скривился. Остыл. Спустившись с террасы, Дохён прошёлся босиком по двору. Каменные плиты дорожек были влажными, и ароматы осени уже властвовали в воздухе: пахло мокрой землёй, прелыми листьями и, кажется, дымом от угольных брикетов. У старой хурмы, посаженной ещё дедом, на земле лежало несколько плодов, упавших за ночь. Дохён присел на корточки, поднял один. Кожица была холодной и шершавой. Он покрутил хурму в пальцах и положил обратно. Делать с ней он всё равно ничего не собирался.

Из дома донёсся приглушённый шорох, раздались быстрые шаги, а потом послышался тихий стук закрывшейся двери. Дохён выпрямился и оглянулся. Сонджу уже пришла, когда он привычно готовил завтрак, но это были не её шаги. Он медленно вернулся на террасу, сорвал со ступни прилипший листик и зашёл в дом.

Хара вышла из ванной и села за низкий столик в гостиной, поджав под себя ногу. На ней была пижама и домашняя кофта, волосы не аккуратно собраны в хвост, и несколько прядей падали на лицо. Хара принялась сразу же ковырять палочками рис в пиале, которую Дохён поставил на стол ещё полчаса назад. Он посмотрел на сестру и сглотнул. Хара выглядела бледнее обычного, и под её носом Дохён заметил едва заметную бордовую тень, которую она, очевидно, не до конца стёрла. Кровь?

— Доброе утро, — сказал он, опустившись на место напротив.

— Угу, — отозвалась Хара, не поднимая глаз.

Сонджу вышла из кухни с керамическим чайником в руках. Она как всегда была в чёрном ханбоке, волосы заплетены в косу, и двигалась она по дому практически бесшумно. Сонджу молча подошла к столу, налила чай в три кружки и села с краю. От её одежды пахло сандалом и сушёными травами, и Дохён уловил этот запах раньше, чем Сонджу появилась на пороге комнаты.

— Доброе утро, Хара, — сказала Сонджу спокойно.

Хара ничего не ответила, только чуть склонила голову над пиалой, кивнув, и принялась сосредоточенно перебирать рис. Дохён тоже взял палочки. Какое-то время они ели молча, и в этой тишине было то, что повторялось в последние недели: они, все втроём, снова играли свои роли. Хара показывала, что просто немного устала. Дохён же делал вид, что не замечает её бледности. И теперь за ними будто присматривала Сонджу.

Он мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, опустил палочки на край пиалы и какое-то время просто смотрел, как Хара перебирает рисинки, поднося ко рту так мало, что это и едой-то нельзя было назвать. К миёккуку и закускам она даже не притронулась.

— Сегодня в универ пойдёшь? — спросил Дохён наконец.

Хара вздрогнула, будто её выдернули из глубоких размышлений, и не сразу сфокусировала на нём взгляд.

— Да, — ответила она. — Пойду.

В голосе Хары не было никаких эмоций, будто она ответила, чтобы Дохён просто отстал от неё. Он сглотнул и кивнул, разглядывая бордовую тень под её носом.

— Я отвезу.

— Не надо. — Хара чуть качнула головой и снова уставилась в пиалу. — Доеду сама.

— Я отвезу, — повторил Дохён тоном, который не оставлял места для спора.

Раньше Хара огрызалась, фыркала, закатывала глаза в ответ, стоило ей только уловить назидательную интонацию в голосе брата, и сейчас Дохён хотел, чтобы она огрызнулась. Но Хара только помолчала пару секунд, глядя в одну точку, а потом отложила палочки рядом с почти нетронутой едой и кивнула.

— Хорошо, — сказала она, так и не посмотрев на него, и поднялась.

Дохён провожал сестру взглядом, пока она шла к коридору. Через несколько мгновений тихо щёлкнул замок — дверь её комнаты закрылась.

Выдохнув, Дохён запрокинул голову и закрыл глаза. Где-то снаружи ветер прошёлся по голым веткам дерева, нависающего над крышей дома, и капли, оставшиеся после ночного дождя, простучали по черепице тревожным тремором. Дохён сидел так несколько секунд, чувствуя, как тяжесть бессонной ночи давит на плечи, потом медленно открыл глаза.

— Она совсем не ест, — сказал он вслух, но не Сонджу, а скорее самому себе.

— Заметила, — отозвалась та спокойно.

Он перевёл взгляд на Сонджу, которая сидела, сложив руки на коленях, и какое-то время просто смотрел на линию её плеч, на тёмную ткань ханбока, потом обратил внимание на выбившуюся из косы прядку у виска. Сонджу не отвела глаз и не отвернулась — она вообще редко отворачивалась первой. Дохён опустил взгляд и заметил, что её пиала тоже была практически не тронута.

Он сглотнул, ведь они так и не поговорили. Ни разу с той ночи на границе миров, когда Хара исчезла, ни Дохён, ни Сонджу не поднимали тему того, что произошло между ними. Возможно, в ту ночь страх был таким огромным, что не оставил места ничему другому, или же, наоборот, он выжег всё лишнее, обнажив то, в чём ни один из них не признался бы при свете дня. Дохён до сих пор не знал, чем это было: слабостью, отчаянием, попыткой удержаться за что-то в этом мире перед лицом смерти? Знал только, что помнил вкус губ Сонджу, и что это воспоминание всплывало в самые неподходящие моменты, вот как сейчас, за остывшим завтраком, когда сестра угасала в соседней комнате, а у него не было ни одной мысли, как помочь ей.

Сонджу, будто почувствовав, куда свернули его мысли, чуть приподняла подбородок и их взгляды снова встретились. На долю секунды Дохёну показалось, что она всё-таки заглянет в его душу и мысли, как раньше, без спроса, и вытащит наружу всё то невысказанное, что он держал в дальних уголках разума. Но она лишь молча поднялась, собрала со стола пиалы и, приподняв немного подол чхимы[2] и придерживая стопку посуды одной рукой, направилась на кухню. Её шаги по деревянному полу были беззвучны.

Дохён проводил её взглядом. Чёрная ткань ханбока мазнула по краю дверного проёма, на мгновение задержавшись тёмной складкой на фоне посеревших стен коридора, и исчезла вместе с запахом сандала и сушёных трав.

На кухне тихо звякнули пиалы, видимо, Сонджу поставила ихв раковину, и Дохён уже собирался отнести туда и палочки, оставшиеся на столе, когда ему показалось, что за его спиной кто-то прошёл. Движение было быстрым и едва различимым: тёмное пятно скользнуло на периферии зрения и исчезло прежде, чем он успел понять, что именно увидел. Дохён резко обернулся, и в ту же секунду в уже затянувшуюся рану в боку, которая досталась ему от Джуна, будто кто-то вогнал острые когти. Боль вонзилась десятками лезвий под рёбра и заставила Дохёна замереть. Он несколько мгновений неглубоко дышал, пока настороженно осматривал комнату. И когда боль отпустила так же неожиданно, как появилась, Дохён медленно выпрямился и сделал шаг в сторону, заглядывая под стол: за столешницей никого не было.

Он осмотрелся. У дальней стены темнел старый комод, на котором в керамической вазе стояли цветы, принесённые Сонджу несколько дней назад. Бледный утренний свет просачивался сквозь окна и ложился на пол широкими молочными полосами, цепляясь за неровности старых досок. На улице ветер снова тронул ветви дерева, нависавшие над черепичной крышей, однако внутри ханока ничего не изменилось.

Дохён прислушался. Из кухни доносился едва различимый шум воды. Сонджу, должно быть, мыла посуду. В коридоре было тихо, дверь комнаты Хары оставалась закрытой, и всё же ощущение чужого присутствия не исчезало. Оно притаилось где-то совсем близко, касаясь холодом затылка и заставляя вслушиваться в каждый скрип старого дерева.

Тогда Дохён поднял голову. Через всю гостиную тянулась главная потолочная балка — массивная, потемневшая от времени и такая старая, что Дохён не помнил её иной. Ещё ребёнком он подолгу рассматривал неровные линии на древесине, лежа на полу рядом с Харой, и находил в переплетении волокон то драконов, то разинутые пасти чудовищ, которыми потом пугал сестру перед сном. Теперь в этих узорах чудилось совсем другое.

Балка была вырублена из цельного древесного ствола и сохранила его естественный изгиб, на поверхности виднелись неглубокие зарубки, потемневшие сучки и тонкие трещины, протянувшиеся вдоль волокон. Дерево пережило не одно поколение семьи Кан, впитало запах еды, дым благовоний, голоса живых и поминальный плач по умершим. Где-то оно отливало тёплым медовым цветом, а ближе к стене начинало чернеть, словно годы оседали там копотью, слой за слоем.