— Хара, я в магазин, — сказал он. — Собирайся. Когда вернусь, отвезу тебя в университет.

— Хорошо, — тихий ответ через закрытую дверь прозвучалспустя пару мгновений.

Дохён спустился во двор и направился к гаражу, на ходу вытаскивая ключи из кармана куртки. После ночного дождя каменные плиты ещё блестели, в неглубоких выемках стояла вода, отражавшая выгнутые края черепичной крыши и свинцовое небо. Утро оставалось прохладным, хотя молочное марево плотных облаков продолжало светлеть, давая надежду увидеть солнце.

Он открыл гараж, включил свет и на несколько мгновений задержался возле машины. Конечно, проще было съездить. Он уже открыл водительскую дверцу, но так и не сел. Мысли, которые не давали ему покоя, снова навалились разом, и пространство гаража вдруг стало нестерпимо тесным.

Дохён обошёл машину и открыл переднюю пассажирскую дверцу. Папку с отцовскими записями, которую всё это время держал под мышкой, он положил на сиденье. Несколько листов выскользнули из-под резинки, и Дохён аккуратно поправил их, задержав пальцы на пожелтевшем крае бумаги. До «И-март Эвридэй» на Сонбук-ро было около пятнадцати минут пешком. Обратно, с покупками и на подъёме, дорога займёт немного больше времени, однако Дохён решил, что это даже к лучшему. Ему необходимо было пройтись, проветрить голову и хотя бы попытаться привести мысли в порядок. Особенно перед неизбежной встречей с Уджином.

За воротами воздух показался холоднее. Дохён на мгновение остановился, вспомнив предупреждение Сонджу никого не впускать до ритуала, затем закрыл калитку, дважды повернул ключ и надавил на неё ладонью. И только убедившись, что замок закрыт, он убрал ключи в карман и пошёл вниз по Тэсагван-ро, сунув озябшие руки в карман худи.

Сонбук-дон медленно просыпался. За высокими каменными оградами темнели крыши старых ханоков, соседствовавших с современными частными домами из светлого бетона. Из-за одной стены тянул ряд невысоких сосен и запах опавшей хвои витал в воздухе, из-за другой свешивались мокрые ветви клёна, с которых редкие красные листья падали на асфальт и прилипали к нему, словно обрывки выцветшей бумаги. По узкой дороге проехал небольшой фургон доставки, заставив Дохёна прижаться к ограде, затем снова стало тихо.

Он шёл медленнее обычного. Прохлада понемногу отрезвляла, дыхание становилось глубже, а тяжесть бессонной ночи отступала, хотя мысли продолжали возвращаться к антикварной лавке. Туда следовало добраться ещё несколько дней назад.

После похорон Ёнмуна-сынима и всего, что случилось на границе миров, лавка оставалась на попечении Уджина. Дохён приезжал несколько раз, стоял на другой стороне улицы, хмуро наблюдая за редкими покупателями, выходящими из их семейного магазинчика, но внутрь зайти так и не нашёл в себе сил. Потому что как смотреть в глаза древнему божеству, он пока слабо себе представлял…

Ещё недавно Уджин казался всего лишь неотъемлемой частью лавки, человеком, которого Дохён помнил с детства и который с годами не менялся. Тот всегда появлялся между стеллажами бесшумно, знал происхождение каждого предмета, безошибочно отличал настоящий артефакт от искусной подделки и обладал раздражающей привычкой отвечать на вопросы так, что после разговора их становилось только больше.

Ещё труднее было понять, как отец вообще сумел найти забытого бога. Или, возможно, всё произошло наоборот, и это Чэсок однажды нашёл Кан Инсо. Дохён попытался представить их первую встречу, но воображение отказывалось рисовать хоть сколько-нибудь правдоподобную картину. Отец не отличался доверчивостью, а Уджин не выглядел человеком, готовым раскрывать тайны по доброй воле.

Почему Чэсок согласился остаться в лавке? Что связывало его с отцом? Как и зачем бог годами наблюдал за потомками Пэкхвы и ни разу не попытался предупредить Дохёна или Хару о том, чью кровь они унаследовали?

От этих вопросов внутри Дохёна поднималось раздражение, и всё же Уджин мог знать, как помочь Харе. Одна эта мысль заставляла отбросить всё остальное: недоверие, злость, неприятное чувство, что их с сестрой снова использовали в игре, правил которой никто не удосужился объяснить. Чэсок видел первых мудан, знал Пэкхву и понимал природу границ между мирами, он мог знать и то, как вернуть потерянную часть души. Поэтому в лавку сегодня точно придётся поехать.

Дохён свернул на Сонбук-ро и вскоре увидел вывеску «И-март Эвридэй». Автоматические двери разъехались перед ним, выпуская тёплый воздух, смешанный с запахами выпечки, фруктов и бытовой химии. Яркий свет заставил его сощуриться после серого утра.

Дохён взял корзину, но, вспомнив список Сонджу, вернулся за тележкой. Сначала он направился к фруктам. Выбрал несколько крупных корейских груш со светло-золотистой кожицей, затем красные яблоки. Дохён крутил их в руках, проверяя, чтобы не было повреждений, и поймал себя на мысли, что обычно он не задумывался над такими мелочами, однако сейчас перебирал каждый плод. Для ритуального стола всё должно было быть свежим и целым, даже небольшое повреждение могло в итоге оказаться дурным знаком.

В отделе с алкоголем он взял две бутылки макколли, подержав каждую на свету и проверив срок годности. Одной, возможно, хватило бы, но возвращаться в магазин из-за нехватки рисового вина он не собирался. Складной столик нашёлся среди хозяйственных товаров. Небольшой, с короткими металлическими ножками и светлой гладкой столешницей, он оказался достаточно компактным, чтобы поставить его в гостиной под главной балкой.

В списке оставались тток, ханчжи, нить и монеты. Бумагу и нить можно было найти дома, монет у отца хранилось столько, что Сонджу предстояло лишь выбрать подходящие. За свежими тток Дохён решил зайти в небольшую лавку на обратном пути. Там их готовили с раннего утра, и к этому времени первые партии уже должны были появиться на прилавке. Расплатившись, он сложил фрукты и макколли в два пакета, столик зажал под мышкой и вышел на улицу.

Обратный путь сразу показался длиннее. Ручки пакетов впивались в пальцы, бутылки ударялись друг о друга при каждом шаге и позвякивая, а складной столик всё время норовил выскользнуть из-под локтя. Дохён шёл медленно, иногда останавливаясь, чтобы перехватить покупки поудобнее. Если бы он всё-таки поехал на машине, уже был бы дома, однако эти раздражающие мелочи отвлекли его от мыслей, не дававших покоя.

Постепенно оживлённая Сонбук-ро осталась позади. Дохён снова оказался среди привычной частной застройки, где узкие дороги поднимались между каменными оградами, а провода пересекали бледное небо неровными чёрными линиями. За закрытыми воротами лаяла собака, где-то работал телевизор: из приоткрытого окна доносились голоса ведущих утренних новостей. Дохён прошёл перекрёсток, свернул к Тэсагван-ро и внезапно остановился. По спине пробежал холодок.

Дохён медленно обернулся, забыв о тяжёлых пакетах, и прислушался. Вокруг ничего не изменилось. По асфальту всё так же стекала тонкая струйка воды, за забором шуршали ветви деревьев, на дальнем перекрёстке загудел автомобиль. И всё же в воздухе появилось нечто знакомое: слабое, практически неразличимое колебание, похожее на зов, который будто доносился сквозь несколько закрытых дверей.

Снова вспомнилось предостережение Сонджу, и Дохён, заметив краем глаза странную тень в окне проехавшей мимо машины, развернулся и ускорил шаг, направляясь к дому.

[1] Традиционный корейский дом.

[2] Юбка традиционного корейского костюма ханбок.

[3] Главный домашний дух (касин) в корейской мифологии.

[4] Шаманский ритуал в корейском шаманизме, который проводится для почитания домашнего духа. Часто его исполняли в новых, только что построенных домах с целью приглашения домашнего духа.

[5] Блюдо корейской кухни, рисовые клёцки или брусочки, приготовленные из клейкого риса (чхапссаль) или рисовой муки.

[6]Древняя корейская бумага высокого качества. Изготавливалась из коры тутового дерева

Глава 3. Другой путь