Дохён остановился рядом с Сонджу и тоже посмотрел вверх, но почти сразу перевёл взгляд на неё. Она нахмурилась, и на её лице появилось выражение, которое он видел во время ритуалов, когда она прислушивалась к голосам, недоступным остальным. Губы слегка шевельнулись, хотя она не произнесла ни слова, а пальцы, лежавшие на сгибах локтей, медленно сжали ткань ханбока.

— Сонджусин ослаб, — сказала она.

Несмотря на то что Дохён ожидал услышать именно это, внутри всё равно неприятно похолодело.

— Он покинул дом?

— Пока нет, — Сонджу не отрывала взгляда от балки. — Но его присутствие едва ощущается. Всё, что случилось здесь и за пределами дома, оставило след.

— Это можно исправить? — он повёл плечом, вспомнив как на них с Харой напал дух.

Сонджу наконец посмотрела на него.

— Придётся провести сонджугут[4] и заново укрепить его место в доме. Возможно, позвать Сонджусина снова, если окажется, что он уже начал отдаляться.

— Скажи, что нужно.

— Во сколько вы с Харой вернётесь?

— Ближе к вечеру. Сначала отвезу её в университет, потом заеду в лавку. Если Хара отсидит все занятия, заберу её после последней пары.

Сонджу кивнула, на мгновение задумавшись, и снова перевела взгляд на балку.

— Тогда до отъезда купи свежие тток[5] и фрукты и посмотри, есть ли дома сырой рис и макколли, если нет, то тоже нужно купить. Ещё мне нужна чистая ханчжи[6], моток ниток и несколько монет. Понадобится столик, на котором до этого ничего не резали, и новая белая ткань.

— Это всё? — Дохён мысленно повторил перечисленное, стараясь ничего не упустить.

— Кажется, я видела у сосны во дворе сломанную ветку после непогоды ночью, — она тоже нужна, но если мне показалось, принесу сама. Всё остальное привезу я. — Сонджу помолчала, и её взгляд вновь стал тяжёлым. — И никого не пускай в дом до ритуала. Даже если услышишь, что тебя зовут из-за ворот знакомым голосом.

Дохён кивнул, ещё раз посмотрел на потолочную балку и вышел из гостиной, направляясь в свою спальню. Сонджу осталась стоять посреди комнаты, сложив руки на груди и не отрывая взгляда от потемневшего дерева, словно пыталась расслышать в глубине старого ханока голос, который больше никто не мог услышать.

В своей комнате Дохён прикрыл дверь и на несколько мгновений задержался возле неё, прислушиваясь к дому. Из гостиной не доносилось ни звука, поэтому спустя несколько секунд он прошёл к шкафу, снял домашнюю футболку и бросил её на спинку стула. Чёрное худи, которое Дохён собирался надеть, оказалось вывернуто наизнанку, поэтому он взялся за рукава, вытягивая их один за другим, и не задумываясь посмотрел вперёд, а встретившись взглядом со своим отражением — замер.

Бессонная ночь легла под глазами тяжёлыми тенями, щетина проступила на подбородке, а черты лица за последние недели словно стали резче и сделали его на вид старше. Дохён держал в руках одежду и задумчиво разглядывал своё отражение.

Они с Харой оба были потомками Пэкхвы. Одна кровь, один род, одна тайна, которую отец хранил до тех пор, пока не исчез, оставив их разбираться в неизведанном. Только Хара получила силу, которая подчиняла духов, открывала границы и заставляла древних существ желать заполучить её. Дохёну досталось куда меньше.

Он не был шаманом и никогда им не станет.

Иногда он чувствовал присутствие духов раньше, чем видел их, замечал перемены в воздухе, слышал то, чего не слышали обычные люди. Кровь Пэкхвы позволяла ему пользоваться некоторыми артефактами и выдерживать соприкосновение с силами, от которых другой человек мог лишиться рассудка. Но этого всегда оказывалось недостаточно. Он мог сражаться, мог заучивать заклинания, держать в руке оружие и вставать между Харой и тем, что хотело её уничтожить. Не мог только понять, что происходило с её душой, как и не мог заглянуть за истончившуюся границу, услышать тех, кто звал сестру из другого мира, или вернуть ту её часть, которая осталась по ту сторону. Будь у него хотя бы немного больше силы, всё могло сложиться иначе.

Дохён опустил взгляд на худи и стиснул мягкую ткань в руках. Эта мысль приходила слишком часто и всегда заканчивалась одним и тем же. Судьба распорядилась по-своему, разделив между ними наследие предков со свойственной ей жестокостью: Харе досталась сила, способная изменять устройство миров, а ему — обязанность оберегать сестру, не имея возможности встать рядом с ней на равных.

В зеркале отразился столик с записями отца, стоявший у матраса. Бумага пожелтела по краям, чернила местами выцвели, но почерк отца сохранился хорошо: ровные строки, короткие пометки на полях, названия духов и мест, перечёркнутые несколько раз слова. Между листами лежал раскрытый блокнот Дохёна. Его собственные записи выглядели рядомторопливыми и неровными. В большинстве своём они были сделаны глубокой ночью, когда усталость уже брала своё. Уголок губ Дохёна дрогнул в невесёлой усмешке.

Когда-то Дохён считал отцовские вечерние обходы дома излишней предосторожностью. Кан Инсо всегда проверял ворота перед сном, проходил вдоль каменной ограды, задерживался у каждого угла двора и всматривался в темноту за черепичной крышей, словно ожидал, что оттуда на него посмотрит что-то, чему не место в человеческом мире. Если отец замечал повреждённый талисман, то не успокаивался, пока не приводил всё в порядок. Теперь Дохён делал то же самое.

Каждый вечер, когда Хара закрывалась в своей комнате, а над Сонбук-доном сгущались сумерки, он выходил во двор и обходил территорию ханока. Проверял ворота, ограду, террасу и пространство между хозяйственными пристройками, несколько раз дёргал ручку калитки, хотя прекрасно помнил, что запер её. Иногда обходил дом дважды. Иногда возвращался к воротам уже после полуночи, разбуженный скрипом дерева внутри дома или шорохом ветвей по черепице, и стоял там, пока холод не пробирался под одежду.

Дохён всё ещё не знал, где находился отец: жив ли, заперт ли между мирами или давно превратился в одну из теней, которых они пытались не впустить в дом. Иногда ему казалось, что Кан Инсо оставил после себя слишком много: записи, артефакты, оружие и огромное количество тайн. В другие дни особенно остро чувствовалось, как мало от него осталось на самом деле. Несколько стопок пожелтевшей бумаги, да вещи в закрытой комнате.

Дохён тряхнул головой, прогоняя мысли, и взял худи за нижний край. Когда он поднял руки, собираясь натянуть его через голову, взгляд случайно зацепился за бледный след, тянувшийся по боку. Рана, не без помощи Сонджу, затянулась, оставив после себя неровный шрам. Именно здесь его задел Джун во время драки, когда Дохён, ослеплённый яростью и страхом за Хару, снова и снова бросался на кумихо. Дохён угрюмо хмыкнул, ведь Джун тогда сдерживался. Он мог нанести удар сильнее, мог закончить бой за несколько мгновений, однако лишь отступал, защищался и терпел ненависть Дохёна.

Он медленно провёл пальцами по шраму. Кожа отозвалась слабым покалыванием, и перед глазами неожиданно всплыло лицо Джуна, когда он спокойно согласился отдать то единственное, что у него оставалось — свою жизнь.

Дохён резко натянул худи через голову, словно плотная ткань могла скрыть и шрам, и воспоминание вместе с ним. Несколько секунд он поправлял рукава, хотя те сидели нормально, затем снова посмотрел в зеркало. За его плечом была видна стена, отделявшая его комнату от комнаты Хары.

— Безрассудный лис, — произнёс он вслух, искренне не понимая, что заставило Джуна согласиться на такую цену.

Кумихо прожил несколько человеческих жизней, наверняка пережил многих, если не всех людей, к которым успел привязаться, долго служил Ильгуну и дорого заплатил за попытку освободиться. Он знал, чего лишается. Знал, что Хара останется по эту сторону и будет жить с последствиями его решения, однако всё равно шагнул навстречу смерти так спокойно, словно выбора у него никогда и не было. Возможно, именно это раздражало Дохёна сильнее всего.

Он быстро сложил в стопку записи отца, которые собирался взять с собой, сунул их в папку и вышел из комнаты. В коридоре всё ещё было прохладно. Из гостиной доносились тихие шаги Сонджу, и Дохён на мгновение задержался, на пороге спальни, но затем всё же пошёл по коридору к выходу и остановился перед дверью в комнату Хары. Прислушавшись к тишине, доносящейся оттуда, Дохён поднял руку, собираясь постучать, однако замер на мгновение, задумавшись, чем занята сестра, но вконце концов он всё же дважды коснулся костяшками пальцев двери.