Дальше тропа раздваивалась, уходила между чёрных деревьев, затем снова исчезала под водой, будто сама чаша отражала пространство, лежавшее далеко за её пределами.

Сонджу чуть коснулась пальцами ёрёна, но пока не подняла его.

— Она уже миновала те места, где проходят человеческие души, — тихо произнесла Сонджу, не отпуская нить. — Связь уходит дальше.

Белая линия дрогнула на поверхности воды, скользнула вдоль одной из проступивших троп и постепенно исчезла в темноте, словно её затянуло куда-то под чашу. Пальцы Сонджу сильнее сомкнулись вокруг нити: кожа на костяшках побелела, дыхание стало медленнее и осторожнее, а у виска появилась едва заметная капля пота. Сольмундэ придвинулась ближе и положила ладонь рядом с её запястьем, не касаясь, однако Дохён понял, что она готова прервать обряд в любую секунду, если зов потянет Сонджу дальше, чем та сможет выдержать.

Нить неожиданно дёрнулась.

Дохён едва не сжал её крепче, но вовремя вспомнил предупреждение и лишь развернул ладонь, позволяя тонкому волокну свободно скользнуть между пальцами. В тот же миг лежавший в кармане базальт нагрелся, а ощущение границы под домом изменилось: она будто протянулась вверх по склону, к Халласану, а затем резко сместилась куда-то в сторону. Это направление не совпадало ни с одной из дорог, которые Дохён видел в воде, и именно поэтому тревога внутри стала сильнее.

В глубине чаши появился слабый свет. Сначала он был едва заметным, затем начал проступать яснее, то разгораясь, то снова угасая. От него тянулись несколько тонких линий: одна — светлая, серебристая — уходила ещё дальше в Чосын, другая проходила совсем рядом, настолько близко, что временами сливалась с самим светом.

Сонджу медленно открыла глаза.

— Только один раз, — напомнила она, не разжимая пальцев. — Не зови её назад и не приказывай вернуться. Скажи что-нибудь, по чему она узнает тебя.

Дохён наклонился ближе к чаше. Хара находилась так далеко, что расстояние между ними невозможно было измерить обычными словами, и всё же белая нить едва заметно пульсировала между пальцами. На мгновение перед глазами возникло совсем другое время: Хара маленькая, сидит у окна и ждёт, пока он вернётся домой, а потом, едва услышав шаги во дворе, поспешно отворачивается и делает вид, будто вовсе не волновалась. Ей всегда было важно знать, что он вернулся.

Сейчас Дохён хотел дать ей понять, что он рядом настолько, насколько пока способен.

— Хара, — произнёс он.

Свет в глубине воды дрогнул. Он не приблизился и не стал ярче надолго, но на одно короткое мгновение вспыхнул так отчётливо, что Дохён задержал дыхание. Нить между его пальцами натянулась и тут же ослабла, передав слабый, едва уловимый отклик. Слов он не услышал, но почувствовал совершенно будто там, по другую сторону, кто-то остановился и повернулся к нему. Дохён невольно подался вперёд.

Рядом со светом, который он уже связал с Харой, постепенно проступило ещё одно очертание: бледное и прозрачное, похожее на человеческий силуэт. Дохён не мог разглядеть лицо, но серебристая нить, соединявшая Хару с этой фигурой, была слишком отчётливой, чтобы не понять, — это её нок.

Утраченная часть всё ещё находилась где-то рядом, и это не могло не радовать. Но была и другая линия, тёмная, она не уходила от Хары в сторону и не связывала её с отдельной фигурой. Напротив, чем внимательнее Дохён всматривался, тем сильнее становилось неприятное ощущение, что эта нить проходит через Хару. Сольмундэ вдруг коснулась края чаши и Дохён сразу посмотрел на неё.

До этого её лицо оставалось спокойным и безучастным, но теперь взгляд стал жёстче и внимательнее. Она следила не за белой нитью Сонджу и не за серебристой связью Хары с потерянным нок.

— Что? — спросил Дохён.

Сольмундэ прищурилась. Тёмная линия едва заметно дрогнула в воде.

— Здесь есть ещё один след, — наконец произнесла она.

— Чей? — Дохён нахмурился.

— Пока не знаю, — Сольмундэ наклонилась немного ближе, не отрывая взгляда от чаши. — Если бы кто-то просто находился рядом с Харой, его след находился бы отдельно. Мы увидели бы, откуда он пришёл и куда движется.

Она замолчала.

— А этот? — Дохён почувствовал, как внутри всё сжалось.

Сольмундэ подняла на него взгляд.

— Этот проходит через неё.

Сразу после её слов тёмная линия снова дрогнула. На светлом пятне, обозначавшем Хару, на одно короткое мгновение появилась чёрная точка, будто внутри отражения проступила чужая тень. Нить в руках Сонджу натянулась так резко, что ханчжи на столе зашелестела, а вода в чаше пошла мелкой рябью.

— Хальмони… — выдохнула Сонджу.

Сольмундэ не дала ей договорить, подняла ладонь и накрыла чашу. Свет исчез мгновенно. Белая нить обмякла, напряжение, клубившееся под домом, оборвалось, и комната снова стала просто комнатой. Но Дохён теперь не мог отделаться от плохого предчувствия.

[1] Древняя великанша и прародительский женский образ корейских преданий, в разных местных традициях связанный с созданием гор, рек и других элементов ландшафта.

[2] Ритуальный шаманский колокольчик на Чеджу.

[3] Традиционный чеджуский шаманский набор для гадания и определения воли духов.

[4] Ритуальный шаманский нож. На Чеджу один из основных священных инструментов симбана, используемый в обрядах и гадании.

[5] Ритуальный колокольчик шамана на острове Чеджу.

[6] Мир живых, земная жизнь; противопоставляется Чосыну, миру умерших.

Глава 15. Среди тысячи голосов

— Хара.

Голос донёсся, казалось, из глубины озера вместе с кругами, которые один за другим разошлись по неподвижной воде. Хара застыла у берега, всё ещё чувствуя на ладони тепло недавнего прикосновения нок, и сначала побоялась даже вдохнуть: Чосын уже обращался к ней голосами тех, кого она любила, звал из-за деревьев, обещал дорогу домой, произносил слова, способные заставить остановиться или свернуть с пути. Он безошибочно воспроизводил тембр, паузы, усталую хрипотцу Дохёна, однако всякий раз выдавал себя желанием немедленно получить от неё что-нибудь взамен. Сейчас голос ничего не требовал.

Вместе с ним тепло живого мира потянулось к той части Хары, которая всё ещё помнила Исын: воспоминание было слабое, далёкое, однако настоящее, оно пахло дождём на каменных плитах двора, древесиной старого дома и кофе, который брат неизменно пил по утрам.

Дохён не велел ей возвращаться, не обещал, что уже знает, как всё исправить. Он просто давал понять, что сумел подойти к границе достаточно близко. Хара закрыла глаза. Тёплая связь дрогнула под рёбрами, и ей пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем голос вернулся к ней.

— Дохён, — позвала она.

Имя казалось, опустилось на водную гладь и ушло в глубину. На одно мгновение тепло стало ярче, в нём отозвалось чужое сбившееся дыхание, после чего связь ослабла, но не исчезла: осталась внутри пульсацией, совпадавшей с ударами сердца. Хара прижала ладонь к груди, словно могла удержать её этим движением, и только тогда вспомнила об Ильгуне.

Он стоял там же, где остановился после разговора о Дохёне, однако прежней невозмутимости в нём больше не было. Плечи напряглись, подбородок чуть приподнялся, а взгляд миновал поверхность озера и ушёл в глубину, туда, откуда слышался голос Дохёна.

— Что ты услышала? — спросил Ильгун. Спрятанная в рукаве правая рука сжалась так сильно, что ткань натянулась на костяшках.

Хара всмотрелась в его профиль. Раньше он задавал вопросы лишь тогда, когда уже знал ответ и хотел увидеть, сколько собеседник решится скрыть. Теперь же в голосе слышалось нетерпение.

— Брата, — ответила она. — Он меня нашёл.

Уголок рта Ильгуна едва заметно дрогнул. Он медленно вынул руку из рукава и протянул её над водой, не касаясь поверхности. Между пальцами сразу задрожал воздух, и через несколько секунд кисть Ильгуна свело судорогой. Он согнул пальцы и убрал руку.