— Твой брат не проводник, — произнёс Ильгун, глядя на ладонь. — Кровь Пэкхвы позволяет услышать границу, иногда коснуться её. Но этого мало, чтобы человеческий голос дошёл сюда.

— Значит, ему помогли, — тихо сказала Хара.

Она подумала о Сонджу, но та сказала, что ей не под силу открыть переход в Чосын, когда Дохён просил об этом дома, и настороженность Ильгуна подсказывала, что рядом с братом находился кто-то ещё.

Хара отошла от воды. Нок проводил её взглядом, не двинувшись с места, и серебристая связь между ними натянулась. Теперь Хара знала, где оставляет утраченную часть себя, и всё равно каждый шаг от озера требовал усилия, потому что тело помнило недавнее возвращение тепла и чувств и хотело ещё.

— Ты узнал силу, которая провела его голос? — спросила она, остановившись напротив Ильгуна.

Он поднял взгляд. На одно мгновение человеческая гладкость его лица нарушилась: под кожей возле виска проступили тёмные угловатые линии, похожие на трещины в обожжённой глине, но они быстро исчезли, оставив лишь тень у скулы.

— Я встречал её прежде, — ответил Ильгун после паузы. Он говорил ровно, но небрежность, которой обычно прикрывал нежелание объяснять, пропала.

— Кто помогает Дохёну?

Ильгун посмотрел мимо неё, на фигуру нок в отражении воды.

— Имя ничего тебе не скажет.

— Тебе его можно даже не произносить вслух, чтобы испытывать страх, — заметила Хара и не отвела взгляда, хотя пустота отозвалась неприятным давлением под рёбрами.

Токкэби выдержал её взгляд, затем заложил руки за спину.

— Осторожность и страх — разные вещи, — произнёс он. — И на твоём месте я бы тоже опасался, потому что её внимание обычно обходится людям слишком дорого.

Хара не стала уточнять, чьё именно внимание имело высокую цену, потому что Ильгун всё равно не ответил бы. Она повернулась к озеру и увидела, как нок медленно опустил ладонь. Их отражения на секунду совпали, после чего туман лёг между ними тонкой белой полосой.

— Дохён попытается войти сюда, — сказала Хара.

— В этом я теперь не сомневаюсь, — отозвался Ильгун.

— Ты знаешь, где он сможет пройти?

Ильгун медленно повернул голову к дальнему берегу. За озером белёсый туман скрывал продолжение тропы, которой Хара прежде не замечала. Она уходила между двумя чёрными скалами и опускалась в темноту, хотя всё окружающее пространство до этого казалось ровным.

— Ниже сохранился старый переход, связанный с Халласаном, — сказал он. — Если союзник твоего брата действительно тот, о ком я думаю, проход откроют там.

— Ты отведёшь меня туда?

Ильгун перевёл взгляд на Хару, и в его молчании на несколько секунд проступило знакомое превосходство, будто она задала вопрос, ответ на который давно должна была понять сама.

— Я не собираюсь позволять твоему брату бродить по Чосыну вслепую, — наконец произнёс он. — Кто знает, на что он окажется способен в поисках тебя.

Тропа круто уходила вниз. По обе стороны поднимались чёрные уступы, сложенные из камня, напоминавшего застывшую лаву. Местами камень блестел, хотя солнечного света в Чосыне не было, местами рассыпался под ногами чёрной пылью, которая долго висела в воздухе. Ильгун двигался впереди, не оборачиваясь, но расстояние между ними не увеличивал, словно прислушивался к каждому шагу Хары.

Время здесь снова перестало поддаваться счёту, но тепло от голоса Дохёна сохранялось под рёбрами. Оно не возвращало исчезнувшего — Хара по-прежнему не могла вспомнить семейный день, который забрала река, — зато удерживало то, что ещё принадлежало ей. Стоило сосредоточиться, и возникали мелочи, значение которых прежде казалось ничтожным: молочный цвет стен в её комнате, скрип балки в гостиной, трещинка на любимой чашке Дохёна, запах сосны во дворе после дождя. Каждое воспоминание занимало своё место и не рассыпалось, пока она чувствовала брата.

Чосын ещё несколько раз пытался увести её с дороги, но настоящее тепло Дохёна всегда оставалось в стороне от предложенных путей. Ильгун лишь однажды обернулся, когда огонь за спиной погас. Его взгляд задержался на лице Хары, затем скользнул туда, где ещё секунду назад стояла фигура Джуна.

— Ты научилась проходить мимо того, чего хочешь, — заметил он, снова поворачиваясь к дороге.

— Я научилась проверять, кто именно предлагает мне желаемое, — ответила Хара и продолжила спуск.

Ильгун ничего не сказал, но Харе показалось, что он хмыкнул.

Вскоре склоны сомкнулись над тропой, оставив между собой узкую полосу белёсого неба, а затем расступились так внезапно, что Хара остановилась. Перед ней лежала небольшая долина, со всех сторон закрытая базальтовыми стенами. В самом центре росло мёртвое дерево, такое огромное, что его корни взломали камень и ушли в трещины, а сухие ветви переплелись высоко над головой, удерживая тысячи белых лент и узких полос ткани.

Одни выглядели новыми и едва заметно блестели. Другие истлели по краям, распались на отдельные волокна, но всё ещё не падали. Некоторые были завязаны в сложные узлы, несколько обвивали ветви в десятки слоёв, а большая часть свободно свисала вниз и шевелилась от движения воздуха, которого Хара не чувствовала.

Она сделала шаг под крону и услышала голоса. Женщина звала мать, ребёнок повторял одно и то же имя, старик просил прощения у человека, умершего много лет назад. Кто-то обещал помнить, кто-то умолял присниться хотя бы ещё раз, кто-то произносил слова любви слишком поздно. Голоса звучали на разных наречиях, из разных времён, однако горе делало их понятными.

Хара остановилась возле ближайшей ветви. Белая полоса дрожала в нескольких сантиметрах от её лица, и с неё срывался, повторяясь, едва различимый шёпот: «Я не успела попрощаться».

— Что это за место? — спросила она, не решаясь коснуться ткани.

Ильгун остался за пределами кроны. Он стоял между корнями, спрятав руки в рукава, и смотрел на дерево с неприязнью человека, вынужденного слушать чужой разговор.

— Здесь собраны слова, произнесённые там, где миры особенно близко соприкасаются, — объяснил он. — Большинство исчезает ещё по ту сторону. Человек зовёт, плачет, просит — и ничего не происходит. Но иногда голос находит старый проход и остаётся здесь иногда на день, иногда на год. Иногда дольше человеческой жизни. — Ильгун чуть повёл плечом. — Пока в Чосыне остаётся тот, к кому он был обращён.

Хара подняла голову. Ветви дерева, казалось, изогнулись под тяжестью несостоявшихся разговоров и просьб, на которые никто уже не мог ответить. Тысячи живых продолжали удерживать мёртвых, не зная, что каждое обращение оставляет здесь тонкую белую полоску.

Хара вслушивалась в этот многоголосый шёпот, когда вдруг услышала не слова, а знакомый короткий вздох, который она узнала сразу же. Она резко обернулась. Высоко в кроне одна из белых лент вспыхнула тёплым золотистым светом. Он совсем не походил на огонь: не жёг ткань, не отбрасывал резких теней, а мягко разливался вдоль волокон, постепенно вытесняя тусклую бесцветность Чосына. Среди сотен поблёкших полос эта казалась живой.

Ветвь над головой тихо заскрипела. Она медленно согнулась под собственной тяжестью, опуская светящуюся ленту всё ниже, пока та не оказалась перед Харой, и тогда раздался голос.

— Хара.

Это был Дохён! Она протянула ладонь. Ткань оказалась прохладной и невесомой, однако при первом прикосновении тёплая связь под рёбрами раскрылась навстречу ей, и мир вокруг качнулся.

Серая долина исчезла.

Перед Харой возникла комната, освещённая одной свечой. Дохён сидел у низкого стола, наклонившись над широкой чашей с водой. В одной руке он держал белую нить, другая лежала рядом с кымганчжо. Рядом с братом сидела Сонджу. Конец белой нити был обвит вокруг её пальцев. Рядом находилась пожилая женщина в простой тёмной одежде. Одна её ладонь лежала рядом с запястьем Сонджу, вторая коснулась края чаши, и от этого прикосновения вся комната на мгновение стала частью чего-то неизмеримо большого.