— Тогда идём, — Дохён посмотрел на красную нить, всё сильнее впивавшуюся в кожу. У них было мало времени.

Глава 17. Последнее имя

Боль вернулась к Харе ещё до того, как озеро окончательно исчезло за спиной. Она шла за слабым огоньком, не выпуская руки Дохёна, и с каждым шагом всё яснее чувствовала то, от чего последние дни была отгорожена пустотой. В памяти снова всплывала кровь Джуна на её руках, его последние слова у Колеса, лицо в тот момент, когда он уже знал, какую цену собирается заплатить. Горло сдавило, дышать стало труднее. Несколько минут назад Хара радовалась слезам и злости, потому что они означали, что нок вернулся на место, теперь же чувства навалились так внезапно, что на мгновение ей захотелось прежней тишины внутри. Она невольно замедлила шаг. Дохён заметил это, но ничего не спросил, только тоже пошёл медленнее.

Огонёк впереди дрогнул, его янтарная сердцевина на мгновение стала ярче, после чего свет скользнул между невысокими каменными выступами и исчез. Хара остановилась. Запах дыма и сухих трав всё ещё чувствовался, однако перед ними теперь расходились три дороги: одна спускалась в низину, заросшую травой, другая уходила между высокими базальтовыми столбами, третья поднималась влево по влажному склону. След Джуна ощущался справа, и Хара уже сделала шаг в ту сторону, когда рука Дохёна удержала её на месте.

— Он там, — сказала она, всматриваясь в низину.

— Подожди.

Дохён отпустил её только затем, чтобы присесть и коснуться земли свободной ладонью. Несколько секунд он смотрел перед собой, словно пытался разглядеть что-то поверх обычной дороги, затем провёл пальцами по серой земле.

— След настоящий, — сказал Дохён, поднявшись. Он посмотрел вправо, потом перевёл взгляд на левый склон. — Но дорога туда не ведёт. Чосын просто показывает след Джуна, чтобы ты пошла за ним.

— Тогда куда?

— Налево.

Хара посмотрела на склон, где не чувствовала ни тепла Джуна, ни запаха дыма, и нахмурилась. После возвращения нок восприятие стало острее, но вместе с этим вокруг появилось слишком много чужих следов: остатки голосов, воспоминаний, чьего-то присутствия. Она знала, где искать Джуна, однако не всегда могла понять, как туда добраться. Дохён, наоборот, почти не чувствовал самого Джуна, зато видел то, что скрывалось.

— Значит, мне лучше говорить, куда тянет, а тебе — проверять, можно ли туда вообще идти, — произнесла Хара.

— Похоже на то, — согласился Дохён и первым ступил на левую тропу.

Она снова взяла его за руку, и они продолжили путь.

Чем дальше они уходили, тем чаще вокруг появлялись следы Джуна. Сначала под корнями сухого дерева возникла рыжая лиса. Она лежала, свернувшись клубком, а на шерсти таял снег, хотя вокруг не было ничего, кроме влажной земли и полыни. Когда зверь поднял голову, Хара узнала золотистые глаза. На мгновение позади одного хвоста проступили другие, затем изображение дрогнуло и исчезло.

Чуть дальше на дороге появился молодой мужчина в одежде, которую Хара видела только в исторических дорамах и музеях. Он сидел возле погасшей жаровни и держал в руках сломанный гребень, пытаясь совместить две половины. Лицо было незнакомым, но взгляд, который он поднял на Хару принадлежал Джуну. Хара замедлила шаг, стараясь рассмотреть его, однако видение исчезло прежде, чем она подошла ближе.

Потом вокруг костра сидели люди, одетые так по-разному, что могли принадлежать разным временам. Среди них Хара узнала Джуна не сразу: он выглядел моложе, волосы были длиннее. О смеялся так открыто, но Хара его таким никогда не видела. Пламя поднялось выше, люди исчезли, и перед ним остались только деревянные таблички с именами. Огонь одну за другой охватывал их, пока последняя не рассыпалась золой.

Дорога показывала всё новые обрывки. Джун нёс на спине раненого ребёнка, сидел возле свежей могилы уже седым стариком, стоял в современной одежде напротив дома, который сносили, и долго не уходил, хотя вокруг давно никого не осталось. Лица менялись, годы сменяли друг друга, но в отдельных жестах Хара всё равно узнавала человека, которого знала. Именно это оказалось тяжелее всего. Она привыкла думать о Джуне таким, каким встретила его несколько месяцев назад, и забывала, что эти месяцы были только ничтожной частью жизни, продолжавшейся задолго до её рождения.

— Я почти ничего о нём не знала, — сказала Хара, когда очередное видение исчезло и дорога снова стала пустой.

Дохён остановился рядом. Несколько секунд он смотрел туда, где только что сидел старик, затем перевёл взгляд на сестру.

— Ты знала того Джуна, который был рядом с тобой.

— Несколько месяцев из нескольких столетий.

— Они тоже были его жизнью, — спокойно ответил Дохён.

Хара опустила взгляд. Она действительно не знала его старых имён, людей, которых он потерял, мест, где жил, и того, сколько раз успел начать всё заново. Но помнила другое: как он брал сразу несколько книг и никогда не пользовался закладками, как морщился от слишком сладкого кофе, хотя всё равно допивал его, как иногда замолкал посреди разговора, будто успевал вспомнить что-то совсем другое. Помнила, как внимательно он слушал её в те моменты, когда остальные уже решили, что знают, что она скажет. Этого было слишком мало, чтобы понять человека, прожившего несколько столетий, но достаточно, чтобы его смерть не стала для неё чужой.

Дохён некоторое время шёл молча, а затем спросил:

— Если бы Джун сейчас оказался перед тобой, что бы ты ему сказала?

— Что? — Хара посмотрела на брата.

— Ты всё это время пытаешься его вернуть. Я хочу понять, чего именно ты от него ждёшь.

Вопрос неприятно задел. Хара уже хотела ответить, что всё очевидно, но не смогла подобрать слов. Она снова посмотрела на дорогу, где несколько мгновений назад исчезло очередное воспоминание о Джуне.

— Я не знаю, — призналась она после паузы. — Наверное, сначала спросила бы, почему он решил всё сам.

— А потом?

Хара провела ладонью по мокрому рукаву кофты. Ответ оказался сложнее. Ей нравился Джун — намного сильнее, чем она была готова признавать ещё несколько недель назад. Рядом с ним было легко говорить о том, что она скрывала даже от близких, и ей хотелось узнать, каким он станет, если перестанет жить чужими приказами. Возможно, из этого действительно могло вырасти что-то большее. Возможно, через несколько месяцев они бы поняли, что совсем друг другу не подходят. Теперь узнать было невозможно.

Но после его смерти к этим чувствам примешалось другое. Джун умер, потому что она должна была жить. И сколько бы Хара ни пыталась отделить одно от другого, мысль о долге всё равно возвращалась.

— Не знаю, — сказала она наконец, махнув головой. — Понимаешь, Джун умер из-за меня, и я… — Хара замолчала и глубоко вдохнула. — Наверное, в какой-то момент решила, что если верну его, всё станет как прежде.

Дохён посмотрел на неё, но не стал ни соглашаться, ни спорить.

— А станет ли?

Хара сжала губы. У неё не было ответа на этот вопрос.

Они снова двинулись вперёд. Слабый огонёк то появлялся между камнями, то исчезал, и некоторое время Дохён больше ничего не спрашивал. Хара была благодарна ему за это. Мысль, которую он заставил её заметить, и без дополнительных слов оставалась слишком неприятной: всё это время она представляла встречу с Джуном только с одним концом. Они найдут его, доберутся до Сочхонского сада, каким-то образом вернут к жизни и уйдут вместе. В её планах не существовало варианта, в котором Джун откажется.

— А если он не захочет? — спросил Дохён спустя несколько минут.

Хара подняла на него взгляд.

— Возвращаться, — пояснил он. — Что тогда?

Она снова посмотрела вперёд. Огонёк показался за поворотом и остановился, словно ждал их. Ещё вчера Хара, вероятно, ответила бы сразу. Сказала бы, что Джун просто не понимает, что может вернуться, что сначала нужно показать ему эту возможность. Теперь такой ответ слишком напоминал всё то, за что она злилась на отца и Дохёна: решения, принятые за другого человека под предлогом того, что так будет лучше.