Она не успела даже вскрикнуть. Комната качнулась и исчезла.

Экран телефона на столе загорелся спустя несколько секунд.

«Уже еду».

Затем пришло ещё одно сообщение.

«Хара?»

Но отвечать было уже некому.

[1] Шаманский миф острова Чеджу о божествах Сочхонского цветочного сада и волшебных цветах, управляющих жизнью, смертью и судьбой людей.

[2] Мифологический цветочный сад из чеджуского «Игон-понпхури», где растут магические цветы, связанные с жизнью, возрождением, бедствиями и гибелью.

Глава 8. Сомнение

С заданием в Чансин-доне Дохён справился достаточно быстро. Хозяйка встретила его во дворе, долго извинялась за беспорядок и ещё дольше объясняла, что вообще-то не верит в подобные вещи, просто ремонт стоит денег, а рабочие второй раз отказываются спускаться. Полуподвал пах сыростью и известью. Замурованная комната оказалась бывшей кладовкой, отгороженной от коридора в девяностых, когда дом перестраивали под съём, и за наспех сложенной стеной обнаружилось ровно то, что Дохён и ожидал: чужие вещи, которые никто не потрудился вынести.

Старуха появилась перед ним сразу, стоило только ударить в первый раз по стене. Она была именно такой, какой её описывали: невысокая, седая, в тёмной жилетке и широких штанах. И она совершенно не собиралась притворяться добродушным духом. Сначала в Дохёна полетела банка с пыльной антресоли, потом погас свет, потом из крана в углу хлынула ржавая вода. Всё это сопровождалось потоком отборной брани на кёнсанском диалекте[1], из которой Дохён понял примерно половину и предпочёл не вникать в остальное.

Она держалась за это место тридцать лет и уходить не собиралась. Дохён ощущал только ненависть, окрепшую настолько, что озлобленный дух начал вредить людям.

Дохён поставил два пуджока на входе, третий на пороге кладовки, и закончил всё за пару минут. Старуха успела назвать его щенком и пожелать ему бездетности. Сомнений, когда была произнесена мантра и кымганчжо рассёк надвое верещавщую старуху, Дохён не испытал. Его рука была тверда, а решимость непоколебима. Он никогда не испытывал к сущностям сострадания. Так научил отец.

Хозяйка расплатилась, дважды поклонилась и предложила обед, от которого Дохён отказался. Он вышел на улицу, вытер ладони о джинсы, чувствуя, как в носу до сих пор стоит запах сырой извести, и достал телефон, чтобы отчитаться перед Сынмоком-сынимом.

Не прошло и двух минут, как наставник прислал точный адрес, где по предварительным данным снова не давала покоя людям мульгвишин. Ёндап-дон, нижнее течение Чхонгечхона, там, где знакомый городу ручей уже мало напоминал аккуратный Чхонгечхон в центре: каменные набережные уступали место заросшим берегам и длинным велосипедным дорожкам, а впереди его воды уходили к Чуннанчхону[2]. За последние четыре дня — три происшествия. Велосипедист утверждал, что его кто-то буквально сбил, а потом схватил за щиколотку и потащил к руслу, пока случайные прохожие не вытащили его на дорожку. Третья свидетельница слышала женский плач под мостом, подошла ближе и увидела в воде силуэт, хотя берег оставался пустым.

Никто не погиб. Пока.

Дохён перечитал сообщение дважды, пока шёл к машине, сел в неё и завёл двигатель. Это задание тоже было обычным. Настолько обычным, что он начал подозревать: Сынмок-сыним выбирает их специально. Особенно после разговора о потерянной части души Хары и об инициации, которую он откладывал слишком долго. Но в отличие от тех вопросов, которые они сегодня обсуждали, Дохён совершенно точно умел избавляться от духов и в своей силе не сомневался.

Машину пришлось оставить на парковке в нескольких минутах ходьбы от нужного места. Дохён заглушил двигатель, ещё раз проверил телефон и, не увидев новых сообщений, вышел и достал из багажника сумку со снаряжением. Он закинул ремень сумки на плечо и направился к спуску.

Мимо пробежал мужчина в спортивной одежде, следом медленно проехала пожилая пара на велосипедах. День перевалил за вторую половину, воздух становился холоднее, и над поверхностью воды уже лежала серая тень от моста. На первый взгляд место выглядело совершенно обычным.

Дохён остановился и оглядел русло. После недавних дождей вода не успела до конца отступить, но у берега оставалась мелкой. На илистой отмели виднелись следы птиц, между камнями застряли сухие ветки и принесённый течением мусор.

Он сверился с координатами и прошёл дальше, к опоре моста. Здесь прохожих стало меньше: велосипедная дорожка уходила в сторону, а тропа сужалась, прижимаясь к заросшему берегу. Женский плач и попытки утащить человека под воду указывали на мульгвишин, однако так могли вести себя и другие сущности, привязанные к месту гибели. Нужно было найти след, определить природу духа и только потом действовать.

Дохён опустился на корточки у самой воды. На мокрой земле сохранилось несколько глубоких борозд, будто кто-то пытался удержаться, цепляясь пальцами за ил. Рядом тянулась смазанная полоса, доходившая до русла, а на камне темнел обрывок водоросли. Он протянул руку и не успел коснуться земли, как в нос ударил запах застоявшейся воды и ила с речного дна.

Дохён медленно потянулся к кымганчжо. В памяти вспыхнуло воспоминание, как Хара бросилась вперёд в самый неподходящий момент, когда он готов был уже уничтожить мульгвишин. Но сестра услышала то, чего не слышал он, и остановила его.

Из-под моста донёсся тихий всплеск.

— Помоги… Спаси меня…

— Только не говорите мне, — пробормотал Дохён и медленно обернулся на звук.

Сначала на поверхности появились расходящиеся круги, затем вода возле берега потемнела, хотя тень от моста лежала в другой стороне. Чёрное пятно медленно приближалось, растекаясь между камнями, и холод усиливался с каждым его движением.

Дохён вытащил кымганчжо, освободил клинок от ткани, в которую он был замотан, и перехватил его так, что он лёг вдоль предплечья и был незаметен. На дорожке за спиной никого не было: последний велосипедист скрылся за поворотом, а случайные прохожие не увидели бы происходящее под мостом из-за зарослей камыша и травы.

Над поверхностью ручья показалась женская голова. Длинные волосы облепили лицо и шею и слипшимися прядями тянулись обратно в воду. Следом появились плечи, обтянутые мокрой, потерявшей цвет тканью. Дух вышел из воды медленно и беззвучно, хотя с одежды непрерывно стекала мутная вода, и когда босые ступни мульгвишин ступили на отмель, Дохён узнал её.

— Ты, — выдохнул Дохён.

Голова мульгвишин дёрнулась. До этого она будто смотрела сквозь него, но стоило Дохёну произнести одно слово, как её чёрные пустые глазницы, словно уставились на него немигающим взглядом. Мульгвишин замерла, и по её телу прошла судорога. С истлевшей одежды стекло ещё больше воды, собравшись у босых ног в тёмную лужу. Она тоже его узнала.

Мульгвишин напала на трёх человек. Она стала сильнее с прошлой их встречи и утратила остатки того, что когда-то делало её человеком. Следующий несчастный случай мог закончиться смертью, а потом здесь появилась бы ещё одна утопленная душа.

Сомнений быть не могло. Дохён чуть развернул кымганчжо, готовясь пробудить заключённую в нём силу, но дух не бросился на него. Вместо этого мульгвишин медленно подняла одну руку и разбухшие пальцы задрожали, с посиневших ногтей срывались вниз капли воды. Жест получился неловким и остался незаконченным. Её губы шевельнулись.

Сначала Дохён услышал только влажный хрип, а затем сквозь него стал различим женский голос, искажённый, доносившийся словно из-под толщи воды и слишком тихий, чтобы можно было разобрать слова.

Дохён сильнее сжал рукоять кымганчжо.

«Она не хотела нас убивать».

«У них нет чувств, которые ты пытаешься в них разглядеть».

Собственный ответ прозвучал в памяти сухо и безжалостно. Именно так его учили смотреть на мир: человек оставался человеком, пока был жив, а после смерти становился либо душой, которую следовало проводить в иной мир, либо опасной сущностью, которую необходимо уничтожить.