— Завтра повторим, — произносит отец спокойно и требовательно, закрывая дверь.

— Да, — Дохён вытирает мокрое лицо рукавом.

— Ты потерял концентрацию, когда испугался.

— Я знаю, — Дохён едва заметно сутулится.

— Знать недостаточно, — отец обходит его и, положив руки ему на плечи, заглядывает Дохёну в лицо. — Страх не исчезнет, сколько бы ты ни тренировался. Его нужно выдержать и продолжить делать то, что должен.

— Дохён? — Хара делает шаг в коридор. — Что случилось?

Отец сразу оборачивается, закрывая сына собой.

— Ничего страшного, — голос его становится мягче.

— Но у него кровь, — Хара подходит ближе, и отец аккуратно останавливает её, удержав за плечо.

— С Дохёном всё хорошо, просто немного поранился, а ты можешь заболеть, если будешь ходить босиком по холодному полу.

— Но, — Хара хочет подойти к брату, но отец снова ей не позволяет, разворачивая в другую сторону.

— Никаких «но». Здесь мокро, если хочешь, можешь пока принести аптечку в гостиную.

Раньше Хара многого не замечала и не понимала. Она завидовала общим секретам Дохёна с отцом, разговорам за закрытыми дверями и вечерам, когда Дохён уезжал вместе с отцом, а её оставляли дома. Теперь же она видела всё: с каждым разбитым пальцем, бессонной ночью и приказом скрыть страх отец превращал Дохёна в щит, который однажды должен был встать между Харой и миром, о существовании которого она не знала.

Голос отца медленно отдалялся, прихожая вытянулась и Хара оказалась на террасе дома. Это уже не было её воспоминанием. Бесцветное небо висело очень низко, ветки деревьев не шевелились, а в воздухе не было ни тепла, ни холода. Хара оглянулась: дом выглядел знакомым, но тишина делала его чужим. Когда она снова посмотрела вперёд, посреди двора стоял отец спиной к ней.

На нём была привычная тёмная одежда, которую он надевал во время ночных поездок, и Хара почему-то сразу поняла: он собирался уходить. За воротами сгущался туман, скрывая улицу и соседние дома. Он медленно клубился, проникая во двор. Хара сначала отступила на шаг, но когда заметила, что впереди, перед отцом, стоял Дохён, замерла. Ему было пятнадцать или шестнадцать лет на вид, в руке он держал кымганчжо. Его руки снова были разбиты в кровь, но лицо не выражало ничего и оставалось спокойным, как учил отец.

— Папа, — позвала Хара.

Кан Инсо обернулся. Усталое лицо смягчилось, и на мгновение он стал тем человеком из антикварной лавки, который перехватил её руку возле фарфоровой лошадки. Хара шагнула к нему по террасе, но не успела спуститься во двор: по камням прошла тёмная рябь и они скрылись под чёрной водой. Сквозь неё, чуть впереди, протянулась тонкая светлая черта — граница, которую Хара уже однажды пересекла.

— Папа? — Хара замерла и взволнованно наблюдала, как отец перешагнул границу и остановился рядом с Дохёном.

— Хара, иди домой, — его голос прозвучал мягко.

— А ты? А Дохён?

Отец не ответил, посмотрел на сына и опустил ладонь ему на плечо. Дохён едва заметно вздрогнул под её тяжестью, но не двинулся с места. Туман стал плотнее и всё расползался по двору, скрыв их ноги. Отец повернулся к воротам и пошёл прочь, увлекая сына за собой.

— Папа! — позвала Хара, шагнув в чёрную воду.

Отец остановился. Когда он снова посмотрел на неё, мягкость в его лице сменилась тревогой.

— Не иди за мёртвыми.

[1] Так же известна как Пари-конджу — героиня корейского шаманского мифа, отвергнутая принцесса, совершившая путешествие в иной мир и ставшая проводницей душ умерших.

[2] В корейских представлениях загробный мир, обитель умерших.

[3] Небольшой корейский шаманский обряд-прошение, проводимый без сложной церемонии полного кут.

[4] Традиционное название шамана в культуре острова Чеджу.

[5] Ритуальные шаманские колокольчики, используемые при проведении корейских обрядов.

Глава 6. Послушание и выбор

Дохён не сразу понял, что Хара уснула. Он не шевелился, прислонившись затылком к стене, и рука, которой он обнимал сестру за плечо, давно затекла. За окном шелестел ветер. В глубине ханока скрипнула половица, затем всё снова стихло, и Дохён в этой тишине различил мерное дыхание Хары и стук собственного сердца. Он подождал еще немного и слегка наклонился вперёд, заглядывая в лицо сестры: она крепко спала. Это должно было успокоить, но под рёбрами вместо этого скрутилась узлом тревога. Он не знал, что именно Хара почувствовала во время обряда и не понимал, почему она подалась навстречу пустоте с такой готовностью, будто ждала этого зова всё время после возвращения.

Дохён медленно разжал руку, лежавшую на её плече. Хара тихо вздохнула и придвинулась ближе, видимо пытаясь вернуть ощущение тепла. Он замер и дождался, пока её дыхание снова станет ровным, затем осторожно одну ладонь подложил под затылок сестры, другой придержал за плечи и медленно перенёс её голову на подушку.

Хара нахмурилась, и Дохён задержал дыхание, оставив руку под её головой. Несколько секунд она лежала неподвижно, затем повернулась на другой бок и подтянула колени к груди, не просыпаясь. Он высвободил ладонь, поправил сползшее одеяло и, поколебавшись, прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу: температуры не было. Дохён вздохнул, но не спешил уходить. Обычно он входил сюда с конкретной целью и взгляд сразу находил Хару и не задерживался на остальном. Сейчас же в мягком свете настольной лампы проступили мелочи, на которые Дохён давно не обращал внимания.

К пробковой доске над столом были приколоты расписание, старые билеты с выставок и фотографии, на одной из которых Хара и Мирэ втиснулись в узкую кабинку для моментальных снимков и показывали в камеру одинаковые жесты. Дохён подошёл к столу и наклонился ниже, рассматривая счастливую сестру на снимке.

Всё это принадлежало жизни, в которой Хара должна была сидеть на лекциях, опаздывать на свидания и беспокоиться о работе, сданной позже срока. Жизни двадцатилетней девушки, у которой впереди новые семестры, экзамены, поездки и решения, ошибочные по причинам, никак не связанным с духами и потусторонним. Она должна была спорить с ним о времени возвращения домой, а не о праве участвовать в поисках собственной души. Дохён горько усмехнулся.

В его собственной комнате не было ничего похожего. Матрас, шкаф, столик, — минималистично и практично, ни одной случайной мелочи, оставленной потому, что с ней было связано приятное воспоминание.

Дохён посмотрел на сестру, расправил затёкшие плечи и тихонько вышел в коридор, не до конца закрыв дверь в комнату сестры. В гостиной было пусто, Дохён осмотрел комнату и подошёл к двери в свою спальню. Из кухни доносился негромкий плеск воды: Сонджу заканчивала мыть чаши после обряда. Со стороны комнаты Хары не слышалось ничего. Дохён недолго постоял на пороге и шагнул к себе. Внутри возле матраса горел торшер, который он забыл выключить утром. И поэтому в глаза сразу бросился беспорядок, накопившийся за последние недели.

Низкий столик скрывался под бумагами отца. Страницы лежали в несколько слоёв, перемешавшись с раскрытыми книгами, копиями старых карт и листами, исписанными его собственной рукой. На одной из книг стояла чашка с засохшим кофейным следом внутри, возле неё рассыпались карандаши и две ручки без колпачков. Между книгами лежали бронзовая печать, пачка талисманов и связка ключей. В углу рядом с матрасом поблёскивал кымганчжо. Дохён собирался почистить его ещё вчера, потом ночью, потом утром — и каждый раз находилось дело важнее.

Комната выглядела так, будто её хозяин жил где-то ещё, а сюда возвращался лишь затем, чтобы упасть на матрас на несколько часов и снова уйти. Так, в сущности, и происходило.

Убираться он не собирался, просто нужно было занять руки, пока в голове крутились мысли о том, что делать дальше. Потому что стоило только остановиться, и перед глазами снова появлялась Хара, наклонившаяся к тёмной чаше. Дохён готов был поклясться, что на мгновение, сестра будто выскользнула из его хватки. Всего несколько секунд, но именно тогда он понял: если Хара однажды действительно решит уйти, он не сможет её удержать в своих объятиях.