— Пока нок отсутствует, к человеку может прицепиться что угодно, — она встала и не оборачиваясь, ещё раз взмахнула колокольчиками. — Надо убедиться, что ничего не успело подобраться близко к Харе.

Она обошла стол по кругу, задержалась у порога, ведущего в коридор, и только потом опустила мурён.

— Уджин был прав, — произнесла она, оглянувшись. — Часть души Хары осталась там.

— И что нам теперь делать? — Дохён явно был в нетерпении, судя по его голосу. — Сможем вернуть нок?

Сонджу молчала и продолжала наблюдать за Харой, и та с трудом удержалась от желания отвернуться.

— Такого обряда недостаточно, — сказала Сонджу, убрав ткань с чаши и изучая в ней что-то.

— Но часть души откликнулась, — напомнил Дохён.

— Поэтому я и смогла подтвердить, что связь ещё есть, — Сонджу посмотрела на него. — Помоги Харе дойти до комнаты, ей нужно поспать. Обряд забрал слишком много сил.

Спорить не имело никакого смысла, потому что Хара действительно чувствовала себя невероятно уставшей. Она не сопротивлялась, когда брат как-то легко приподнял её, поставив на ноги, а потом, поддерживая под локоть довёл до комнаты. Брат вошёл в её спальню и, пока она подошла к столу, чтобы включить лампу, быстрым движением убрал покрывало с постели и откинул одеяло.

— Ложись.

Немного поколебашись, Хара забралась на кровать и удивлённо наблюдала, как Дохён укрыл её и, подоткнув одеяло с одной стороны, уселся рядом, прислонившись спиной к изголовью кровати. И это было странным.

Тёплый свет настольной лампы едва достигал дальних углов комнаты. За окном ветер шевелил деревья во дворе, и тени их ветвей медленно скользили по стенам, напоминая тонкие пальцы. Дом вернулся к привычной жизни, однако после обряда Хара слышала каждый его звук слишком отчётливо: тихий скрип половицы, шум на кухне и шаги Сонджу в коридоре.

Хара закрыла глаза, но сон не приходил. Стоило темноте сомкнуться, перед ней снова возникал бесконечный коридор, которого в действительности не существовало, из его недр что-то звало её.

Она открыла глаза. Дохён сидел в прежней позе, только руки теперь были скрещены на груди, а голова чуть опущена. Хара знала, что он не спит.

— Ты собираешься так просидеть всю ночь?

Он повернул голову.

— Если понадобится.

— Тебе тоже нужно спать.

— Посплю.

Хара не стала спорить. Она наблюдала за его профилем, за линией челюсти и складкой между бровями. Ей вдруг вспомнилось, как он звал её во время обряда, снова и снова повторял её имя, удерживая так крепко, будто одного лёгкого движения хватило бы, чтобы она выскользнула у него из рук и исчезла.

— Ты боишься? — тихо спросила она.

Дохён не шевельнулся, и Хара уже решила, что он не ответит. Или если и ответит, то скажет, что страх здесь ни при чём, велит ей спать или спросит, с чего она вообще взяла. Дохён умел признавать усталость, боль и даже, как выяснилось, иногда ошибки, но страх всегда оставался за пределами того, что он позволял видеть другим.

— Да, — произнёс он наконец, не посмотрев на Хару.

— Я тоже, — призналась она.

Он повернул голову. На этот раз их взгляды встретились.

— Чего именно?

Хара посмотрела на тени, двигающиеся на стенах.

Она боялась, что утраченная часть никогда не вернётся. Что пустота продолжит расти, пока в ней самой ничего не останется. Боялась снова увидеть Ильгуна и однажды сломаться и согласиться на его условия. Боялась найти дорогу к Джуну и обнаружить за на другой стороне только тишину.

Но сильнее всего её пугала надежда.

— Не знаю, — сказала Хара, подтянув одеяло к подбородку. — Всего сразу.

— С этим я могу согласиться, — Дохён медленно кивнул.

Губы Хары дрогнули в слабой улыбке. Она повернулась на бок, лицом к брату, и некоторое время рассматривала его руки. На костяшках сохранились старые шрамы, и Хара не помнила времена, когда Дохён бы не пытался удержать её этими руками, оттолкнуть от опасности или же закрыть собой.

— Ты ведь не обязан всё время меня спасать, — произнесла она.

— Знаю, — ответил он быстро, и в комнате снова повисла тишина. Мимо двери в коридоре прошла Сонджу, и Дохён на мгновение перевёл взгляд в ту сторону. — Но буду. — Хара внимательнее посмотрела на брата, он зачесал пальцами волосы назад и устало вздохнул. — Ты была права. Это касается тебя, ты должна знать, что происходит и, по возможности, участвовать. Но я бы, конечно, выбрал вариант с «запереть дома».

Хара на это ничего не ответила, поёрзала под одеялом и в итоге подтянула колени к груди, пытаясь согреться. После обряда у неё было такое ощущение, будто её выгнали в самую морозную зимнюю ночь на улицу без одежды, и пока легче не становилось.

— Замёрзла? — Дохён наклонился, поднял сползший угол одеяла и накрыл плечо Хары. Его ладонь на мгновение задержалась поверх ткани.

— Немного.

Он придвинулся ближе к изголовью, устраиваясь удобнее у стены. Хара хотела сказать, что он может уйти, но вместо этого она приподнялась и положила голову на его бедро. Дохён на мгновение замер, но ничего не сказал, а потом она почувствовала его руку на своем плече.

Когда-то они уже сидели так. После смерти матери Дохён не отходил от неё. Хара плохо помнила те дни — голоса взрослых, запах благовоний и слишком много людей в доме, — но помнила руку брата, которую держала, пока вокруг говорили слова, смысла которых она не до конца понимала.

В нос снова ударил запах тлеющих палочек, воткнутых в рис, Хара поморщилась и в следующее мгновение это воспоминание померко, и вместо серой гостиной появилась антикварная лавка…

Хара совсем маленькая, и полки поднимаются над ней до самого потолка. За стеклами шкафов поблёскивают фарфоровые чаши, бронзовые зеркала, заколки-пинё, печати и шкатулки, украшенные перламутром. Внутри пахнет бумагой, лаком и благовониями, а в солнечных лучах кружится золотистая пыль.

Отец находится за стойкой. Кан Инсо моложе, в светлой рубашке и очками на самом кончике носа. Он что-то спрашивает у Уджина, который перебирает привезённые только что вещи, и записывает его ответ в толстый журнал. Хара ходит между стеллажами, прикасаясь пальцем к краям полок. Ей велено ничего не трогать, однако среди тёмного дерева и старого металла она замечает небольшую фарфоровую лошадку. Белая фигурка стоит совсем близко, стоит только подняться на носочки и протянуть руку.

Кончики пальцев почти касаются холодной глазури, когда чья-то ладонь мягко перехватывает её запястье.

— Осторожно, — говорит отец, — она очень старая и может легко разбиться.

Хара испуганно оборачивается. Она ожидает, что он рассердится или отправит её сидеть возле стойки, но отец опускается перед ней на корточки и смотрит в глаза.

— Хочешь порисовать?

— Хочу!

— Нарисуешь лошадку?

— Я нарисую нас.

— Тогда постарайся сделать меня красивее.

Хара смеётся, когда папа берёт её за руку и ведёт за собой в кабинет. Во сне она одновременно ребёнок, сжимающий красный карандаш, и взрослая, наблюдающая за этой сценой со стороны. Для маленькой девочки мужчина рядом не является ни хранителем Колеса Судьбы, ни охотником, ни членом тайного ордена. Он — папа. Он пахнет кофе, старыми свитками и одеколоном, покупает ей сладости, позволяет рисовать в кабинете и никогда не повышает голос, когда она засыпает, положив голову на его документы.

Красный карандаш скользит по бумаге. Шорох грифеля становится громче, превращается в царапанье ветвей по окну, и светлая комната исчезает.

Хара стоит у окна в гостиной.

На улице льёт дождь. Вода стекает с краёв крыши сплошным потоком, камни во дворе темнеют, а в лужах дрожит свет фонаря. Калитка открывается, и во двор входит отец. Следом появляется Дохён.

Он подросток: худой, нескладный, ещё не успевший набрать ту силу, которая позднее сделает его движения уверенными. Мокрые волосы прилипают ко лбу, одежда испачкана в земле. Когда они входят в дом, Хара выглядывает из гостиной и видит, что у брата на правой руке разбиты костяшки. Кровь смешивается с дождевой водой и капает с пальцев на пол. Дохён едва переставляет ноги и, глянув на Хару, переводит взгляд в пол.