— Джун погиб из-за тебя, — Хара буквально выплюнула эти слова. Её начало тошнить от того, что она не понимала, какой силой обладал Ильгун сейчас, и не знала, чего ожидать от него. — Он выполнял твой приказ. А ты... ты использовал его и выбросил, как сломанную игрушку.

Ильгун рассмеялся снова, и в этот раз в его смехе не было даже намёка на теплоту.

— Из-за меня? — он приблизился почти вплотную, и Хара почувствовала исходящий от него холод, проникающий под кожу и заставляющий кровь стыть в жилах. — О, как же ты ошибаешься. Джун сам виноват в том, что случилось. Ему был дан чёткий приказ: найти тебя, привести ко мне, и всё. Ничего больше. Никаких чувств, — он скривился, будто попробовал на вкус что-то отвратительное.— А он ослушался. По своей глупости, из-за своей слабости. И эта слабость его убила. И в этом, — Ильгун посмотрел на свою руку, прежде чем перевёл взгляд снова на Хару и брезгливо указал на неё пальцем, — твоя вина, кстати.

Каждое слово вспарывало грудную клетку Хары всё сильнее.

— Есть другой путь. Вопрос только в том, готова ли ты пройти по нему, — Ильгун поднял палец, и Хара невольно заворожено проследила за этим движением.

Он отступил на шаг, и давление, сжимавшее грудь Хары, немного ослабло. Теперь она могла дышать. Воздух пах горечью, но, тем не менее, казался слаще мёда после нескольких секунд удушья.

— Я дам тебе время подумать, — голос токкэби снова стал мягким и заискивающим. — Не тороплю тебя с ответом, Хара. Решение, которое ты примешь, может изменить всё.

Он начал таять прямо на глазах, растворяясь в серой дымке, витающей в воздухе, и последнее, что Хара увидела, была его улыбка: широкая и хищная. Ильгун наслаждался её болью.

— Я найду тебя, когда придёт время, — донёсся его голос уже откуда-то издалека, и Хара осталась одна посреди бескрайнего поля, под тяжёлым свинцовым небом, которое, казалось, вот-вот рухнет и раздавит её.

Не выдержав, она упала на колени. Полынь сомкнулась вокруг неё, и серебристые нити ласково коснулись рук, словно утешая. Но Хара чувствовала только, как внутри неё пустота медленно пожирает последние крупицы надежды, которые теплились в ней всё это время. И в этой пустоте ядовитыми семенами прорастало то, что Ильгун посеял своим предложением.

Выбор, которого не должно было быть. Цена, которую Хара даже боялась представить.

Сознание возвращалось болезненной пульсацией. Хару словно тянули за ниточку из чёрной бездны обратно в реальность, не заботясь о том, что каждое движение причиняет боль. Первое, что она ощутила, был холод, пробиравшийся сквозь тонкую ткань пижамы. Вторым стало осознание, что она лежит на полу: твёрдая поверхность впилась в щёку шершавыми древесными волокнами.

Она с трудом разлепила веки, и комната медленно проступила из темноты: размытые очертания тумбы, знакомый силуэт стула, кофта, всё ещё висящая на спинке. Всё было на своих местах. Всё, кроме неё самой.

Хара попыталась приподняться, и мир вокруг накренился, как корабль во время шторма. Пришлось опереться на ладони: одна скользнула по холодному полу, другая упёрлась во что-то липкое. Сначала Хара не придала этому значения, мало ли, пролила что-то вчера, не заметила, но когда она наконец встала на четвереньки и повернула голову, сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать.

На полу, на пепельно-серых досках алели капли. Они были настолько яркими, что контрастировали с бледным деревом. Хара заворожёно уставилась на них, и где-то на задворках сознания пульсировала одна-единственная мысль: кровь.

Она села, не в силах оторвать взгляд от этих алых пятен, и провела пальцами по лицу, чтобы убедиться, что всё в порядке. Ладонь скользнула, к носу, потом спустилась к верхней губе, и, когда Хара посмотрела на свою руку, замерла. Она смотрела на красные разводы на подушечках пальцев и не могла понять, что чувствует. Удивление? Страх? Или, может быть, странное, но болезненное облегчение, ведь это был знак того, что внутри неё всё ещё было что-то живое. Но вместе с этим осознанием пришло и другое. Харе будто лезвие к горлу приставили, и она медленно сглотнула. У неё впервые пошла кровь из носа.

Осторожно поднявшись, Хара ощутила, как пол снова уходит из-под ног, но она устояла, зацепившись за край письменного стола, и сдвинула стопку книг, которые чуть не посыпались на пол. Нужно было умыться скорее и сделать это так тихо, чтобы никто не заметил. Особенно Дохён.

Она выскользнула из комнаты, прихватив со спинки стула кофту, и, ступая босиком по холодному полу коридора, чувствовала, как каждый шаг отдавался в висках глухой пульсацией, совпадающей с биением сердца. В доме стояла неестественная тишина, к которой Хара уже начала привыкать, но сегодня она казалась иной: напряжённой, натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет. На кухне горел свет, и Хара услышала приглушённые звуки, когда подошла ближе: звон посуды, шорох ткани, тихий голос. Дохён, наверное. Или...

Хара почти достигла двери ванной, когда из кухни выглянула Сонджу.

Мгновение, одно короткое мгновение, когда их взгляды встретились. Сонджу стояла в проёме, придерживая рукой край юбки ханбока, и её лицо не выражало ничего, кроме спокойствия. Хара прекрасно знала, что за ним скрывалось, как и знала, что Сонджу ничего не стоит увидеть то, что скрыто от глаз других.

Хара замерла, превратившись в статую, задержала дыхание и аккуратно коснулась носа, прикрывая лицо рукой будто бы невзначай. Она стояла, прижавшись спиной к двери ванной, и чувствовала, как холодное дерево впивается в лопатки. Ей казалось, что Сонджу смотрит сквозь неё, прямо в ту часть души, где пряталось невысказанное, неоформленное, только зарождающееся желание. То самое, о котором нельзя было говорить вслух. Это желание нельзя было даже облекать в мысли, потому что стоило признать его существование, как оно становилось реальным, а значит — непоправимым. Хара боялась смотреть Сонджу в глаза. Боялась, что та прочитает её, как открытую книгу и обязательно заметит готовность Хары согласиться на сделку, цену которой она даже не до конца понимала.

Одного короткого взгляда хватило, чтобы Хара, как испуганный зверёк, юркнула за дверь ванной, захлопнув её за собой. Она прислонилась к закрытой двери лбом, прижала ладонь ко рту и дёрнулась, когда заметила своё отражение в зеркале: кровь оставила красный след на её губах и щеке. Хара не узнала себя: измождённое лицо, тёмные круги под глазами и эти алые разводы на коже.

Она повернулась к раковине, включила воду и начала судорожно тереть лицо мокрыми ладонями в попытке смыть все следы её встречи с Ильгуном. Но смыть то, что поселилось внутри, было невозможно. Хара смотрела, как красные ручейки растворяются в воде, утекают в сливное отверстие, и думала о том, что Ильгун дал ей время. Время подумать и выбрать.

А Сонджу, которая теперь так часто появлялась в их доме, наверняка уже знала или догадывалась о том, что происходило, иХара не была готова встретиться с ней. Не сейчас. Не тогда, когда её собственная кровь только что пролилась на пол, словно первая жертва на алтарь грядущего выбора.

[1] Система тёплых полов в традиционных корейских домах.

[2] Обращение к буддийским монахам.

Глава 2. Долг и бессилие

Дохён вышел на террасу дома, когда небо уже начало светлеть. Деревянный пол под босыми ногами был холодным, и его прохлада отрезвляла не хуже кофе в кружке у Дохёна в руке. Он прошёл немного вперёд и опёрся плечом о столб, окрасившийся от времени в тёмно-коричневый цвет. Черепичная крыша ханока[1] изгибалась над террасой, и с её краёв ещё капала вода после ночного дождя.

Он не спал с трёх ночи.

Снова попытался разложить по полочкам всё, что случилось за последние недели, и снова не получилось. Мысли разлетались, как опавшие листья со старого дерева, которые ветер разносил по каменным плитам двора. Дохён устало вздохнул и посмотрел на молочные облака. Его волновало состояние Хары. Дохён чувствовал, что она тоже мучается бессонными ночами, видел её пустой взгляд и понимал, что ничем хорошим это всё не закончится. Слова Сонджу в тот день, когда они вернулись с границы миров, до сих пор звучали в сознании Дохёна приговором: «Часть её осталась по ту сторону». И что делать с этим ни он, ни Сонджу пока не знали.