Он подошёл к столику, присел возле него, и начал собирать разбросанные страницы. Листы шуршали под пальцами, цеплялись краями друг за друга. Дохён складывал записи по датам.

— Уснула? — раздался возле двери тихий голос.

Дохён поднял голову.

Сонджу стояла на пороге, придерживая одной рукой приоткрытую дверь. Чёрный ханбок после долгого дня слегка помялся, рукава она уже расправила и опустила до запястий.

Он не слышал, как она подошла. Это само по себе было удивительным, ведь Дохён всегда был настороже.

— Да, — Дохён положил на стол лист, который всё ещё держал в руке.

Сонджу коротко кивнула. Её взгляд прошёлся по собранным книгам, одежде в корзине и неубранному матрасу, после чего вернулся к нему. Она стояла в дверном проёме, положив пальцы на деревянный косяк, и по-прежнему оставалась снаружи.

— Можно? — спросила Сонджу, едва заметно кивнув внутрь.

Дохён не сразу понял вопрос. После всего, что между ними произошло, разрешение войти казалось какой-то формальностью.

Удивление, вероятно, отразилось на его лице, потому что она слегка склонила голову, ожидая ответа.

— Заходи, — Дохён коротко кивнул.

Только после этого Сонджу переступила порог. Она медленно вошла, стараясь не задеть стопку книг у стены. Подол чхимы мягко прошелестел по полу, и вместе с Сонджу в комнату проник слабый запах дыма от недавно погасших свечей. Её взгляд остановился на записях отца, и когда Дохён проследил за ним, почему-то почувствовал нелепое желание заслонить собой хотя бы половину беспорядка.

— Это всё записи твоего отца? — спросила она, кивнув на стол.

— Большая часть, — Дохён положил ещё один лист поверх стопки. — Остальное моё.

— Давно разбираешь?

— С тех пор как он исчез.

Сонджу посмотрела на количество бумаг, потом на чашку и неубранную постель. По выражению её лица Дохён понял, что она без труда определила, сколько ночей он провёл над этими записями и как давно перестал различать причины, по которым он это делал.

Она ничего не сказала, и именно это молчание заставило его напрячься ещё сильнее.

— Можешь посмотреть, — произнёс Дохён после короткой паузы.

Сонджу подняла на него взгляд.

— Ты уверен?

Вопрос снова удивил. Она получила разрешение войти, однако не сочла его согласием на всё остальное.

— Да.

Лишь тогда Сонджу приблизилась к столику и опустилась на колени перед бумагами, аккуратно подобрав подол юбки. Даже теперь она не прикоснулась к верхней странице: сначала прочитала несколько строк, не сдвигая листов, затем перевела взгляд на открытую книгу и лежащую рядом карту.

Дохён сидел рядом, наблюдая за ней. Сонджу без труда видела многое. Он отвернулся от стола, махнув головой и прогоняя ненужные мысли, заметил возле шкафа тёмную скомканную футболку, подошёл к ней и тоже отправил в корзину. Больше поднимать было нечего.

Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как усталость берёт своё, подошёл снова к матрасу и медленно опустился на его край. Впереди прошелестела бумага, видимо, Сонджу, решилась перелистнуть какую-то страницу, но Дохён не поднял головы. Спустя мгновение он услышал как Сонджу встала и подошла к нему. Она ничего не сказала. Несколько секунд просто стояла возле него, и Дохён видел край чёрной юбки и кончики её пальцев, опущенных вдоль тела. Ему следовало выпрямиться, спросить, не знает ли она что-нибудь ещё о состоянии Хары, но он не двинулся.

Тёплая ладонь легла ему на макушку. Дохён застыл.

В этом прикосновении не было жалости. Не было и требования объяснить, что с ним происходит. Сонджу ничего не предлагала взамен, и лишь позволяла ему несколько мгновений не притворяться человеком, который знает, что делать дальше. Дохён медленно разжал челюсти, только теперь почувствовав, как сильно стискивал зубы.

Он привык к боли, — она была понятна для него. Удар можно было принять или отразить, рану — зашить и вылечить, страх — выдержать, как учил отец. Даже поражение требовало отточенного действия: подняться, найти ошибку, начать сначала. А у простой человеческой слабости правил не было. И Дохён не знал, что с ней делать, поэтому всегда держал её в себе, в самых дальних уголках души и не выпускал.

Через некоторое время Сонджу убрала руку, и место её прикосновения сразу же лизнул холод, но Дохён не успел отреагировать: матрас рядом прогнулся, чёрная ткань скользнула по полу, и Сонджу села возле него, аккуратно сложив руки на коленях. Их плечи едва заметно соприкасались.

Ветер прошёлся вдоль крыши, заставив дерево негромко заскрипеть ветками по черепице. Из комнаты Хары не доносилось ни звука. Дохён прислушался, затем выпрямился и провёл ладонью по лицу.

— Что ты думаешь? — спросил он.

— О Харе? — Сонджу повернулась к нему лицом.

Он кивнул и упёрся локтями в колени, сцепив пальцы.

Сонджу некоторое время молчала, подбирая слова. В мягком свете лампы её лицо казалось спокойным, однако Дохён уже достаточно хорошо знал её, чтобы заметить напряжение в уголках губ и движении большим пальцем в попытке разгладить складку на чхиме.

— Меня тревожит не то, что часть её нок осталась за границей, — произнесла она наконец. — Это я и так знала к вечеру.

— А что тогда?

Сонджу посмотрела в сторону приоткрытой двери.

— Как она себя вела, — она сделала короткую паузу, будто снова прокручивала обряд перед глазами. — Хара услышала зов и пошла ему навстречу.

Дохён вспомнил, как сестра наклонилась к чаше. Поначалу движение показалось ему следствием головокружения, но затем она повернула голову к тёмному углу комнаты, будто увидела там кого-то.

— Ты говорила, что так бывает и предостерегла её.

— Бывает, — согласилась Сонджу. Она подняла руку и заправила за ухо выбившуюся прядь, но та тут же выскользнула обратно. — Только Хара перестала слышать меня раньше, чем должна была. И я не уверена, что на зов отозвался её нок.

— Что это значит? — пальцы Дохёна сжались. — Я слышала, как она позвала Джуна. Это мог быть он?

Сонджу медленно вдохнула. Её взгляд на мгновение опустился к его рукам.

— Мог, — признала она. — А могла быть её память. Последнее сильное чувство перед разделением остаётся с той частью, которая ушла.

— Или что-то использовало его, чтобы её подманить, — предположил Дохён.

— Этого тоже нельзя исключать, — Сонджу едва заметно кивнула.

Он провёл ладонью по затылку, задев место, где недавно лежали её пальцы. Кожа всё ещё хранила тепло.

— Где же нам искать ответы?

— Я обращусь к Чхонунмун. У нашей ветви сохранились архивы, которые не передавали хранителям Пэкрёнгхве.

— Тебе дадут к ним доступ?

— Не ко всем, — Сонджу помолчала. — Но после случившегося с границей мне вряд ли откажут. Я поищу случаи, когда человек терял нок после соприкосновения с миром мёртвых. И обряды, к которым прибегали, если обычного ноктырим не хватало.

— Такие есть?

— Наверняка. Во всяком случае, есть записи о шаманах, которые сами ходили за чужими душами, — она посмотрела на Дохёна. — Но это пока только направление. Мы не знаем, подойдёт ли Харе хоть один старый обряд.

Дохён кивнул и перевёл взгляд на бумаги. Инсо принадлежал к другой части ордена: Пэкрёнгхве защищали печать и хранили сведения о границах миров. Отец должен был знать, что происходит с человеком, чья душа застряла между мирами. Если не он, то монахи, работавшие с хранителями поколениями.

— Я поговорю с Сынмоком-сынимом, — решил он, и потянулся за верхней тетрадью. — И продолжу разбирать архив, может, найду какую-нибудь информацию.

— Потом сравним. Шаманские описания говорят об обряде и границе, у хранителей тоже может быть что-то.

План был слишком простым и не давал никаких гарантий, но Дохён почувствовал слабое облегчение. Появилось хотя бы несколько понятных шагов и направление. Но вместе с облегчением пришло и другое чувство.

— Я должен был заметить раньше, — Он провёл пальцем по краю тетради, оставив на пыльной обложке тёмную полосу.