— Ты слышал меня? — спросила Сонджу, не поднимая головы.

— Сначала издалека, — он дождался, пока она завяжет узел, и накрыл её руку здоровой ладонью на мгновение. — Потом только твой колокольчик и слышал.

Сонджу наконец посмотрела на него. В её глазах мелькнуло облегчение, слишком быстро спрятанное за привычным спокойствием.

— Значит, дорогу обратно найдёшь.

— Если ты будешь звать.

Она не убрала руку, и несколько мгновений они сидели рядом, пока ветер перебирал бумажные полосы над их головами, а затем Сольмундэ подняла с края плиты гладкий чёрный камешек и вложила его Дохёну в ладонь. Сонджу сразу встала, смутившись.

— Базальт помнит этот склон, — сказала она. — Возьмёшь его в Чосын. Когда перестанешь видеть Халласан и небо живых, камень поможет почувствовать, где остался Исын[6] — мир, из которого ты пришёл, — и откуда доносится голос Сонджу.

Дохён сжал камешек и сразу почувствовал направление: вниз по склону, к дому, дороге и морю, а за спиной было другое, — уходящее вглубь горы, туда, где миры подходили друг к другу настолько близко, что их разделял лишь слой чёрного камня.

Вскоре ему предстояло пройти по этому пути.

Когда они вернулись, всё в доме было таким же, как и до ухода: на столе стояли чашки, возле раковины — грязная посуда, которую не успели помыть, холодильник так же привычно гудел, но Дохён уже не мог воспринимать эти вещи по-прежнему. Под тёплыми половицами проходила глубоко спрятанная граница между мирами, здесь она ощущалась слабее, чем в святилище, но Дохён чувствовал её.

Сонджу первой прошла к столу, поставила сумку на пол и сразу принялась готовить всё необходимое для нового обряда. Прежде чем открывать проход в Чосын, им нужно было хотя бы примерно понять, куда именно успела уйти Хара, чтобы не тратить время на поиски. Сольмундэ молча наблюдала, как Сонджу расстелила чистую ткань на столе, убрав с него всё лишнее, поставила в середину чашу и отсыпала в пиалу рис. Она лишь однажды задержала на внучке взгляд, затем посмотрела на Дохёна и молча вышла из комнаты.

Вернулась она через несколько минут с чистым полотенцем в руках.

— Промой ладонь, — сказала Сольмундэ, протягивая его ему и кивнув в сторону раковины. — Потом наложим мазь. Если ожог стянет кожу, оружие нормально не удержишь.

Дохён хотел ответить, что с рукой всё в порядке, но, встретившись с её взглядом, передумал и без лишних слов подошёл к раковине. И когда он подставил руку под струю воды, удивлённо посмотрел на ожог, потому что боли совсем не было. Дохён осторожно промокнул ладонь полотенцем и вернулся обратно. Сонджу добавила к предметам на столе свечу, которую поставила рядом с чашей, ёрён, нож и лист ханчжи.

— Хара жива? — спросил он, опускаясь на подушку.

Сольмундэ села напротив и положила ладонь на поверхность пола, прислушиваясь к чему-то под домом.

— Жива, — ответила она, а потом, немного помолчав, добавила: — Но пока мы были на склоне, она ушла глубже в Чосын. Её связь с Исыном становится слабее.

Рука сама потянулась к кымганчжо, лежавшему рядом, но Дохён сжал кулаки и, закрыв глаза, глубоко вдохнул. Облегчение от слова «жива» улетучилось практически сразу, ведь всё остальное в ответе Сольмундэ напоминало, сколько времени они уже потеряли.

Сонджу придвинула чашу к середине стола, после чего развернула перед собой длинную полосу ханчжи и начала писать. Дохён следил, как под кончиком кисти одно за другим появляются имя Хары, отца, адрес дома в Сонбук-доне, но имя матери, написанное тонкими линиями неожиданно отозвалось болью после разговора об отце.

Сольмундэ дождалась, пока Сонджу закончит, и только тогда заговорила:

— Прежде чем начнёте, тебе нужно понять, как всё будет происходить. Ночью подземные воды под Халласаном подходят ближе к месту, где граница истончается сильнее всего. Я открою её на склоне и проведу тебя до перехода, но дальше ты пойдёшь сам. Поддерживать связь между мирами вместо тебя я не стану.

Дохён сразу посмотрел на Сонджу.

Она не вздрогнула и не опустила глаз, словно уже всё знала.

— Ты останешься здесь, — произнёс он, скорее подтверждая догадку, чем задавая вопрос.

Сонджу отложила кисть и аккуратно вытерла пальцы о чистую ткань.

— Если я пойду следом, некому будет удерживать твою связь с Исыном. — Она подняла на него взгляд. — Пока ты будешь чувствовать Халласан, ориентироваться будет проще. Но дальше гора исчезнет, и всё, что останется у тебя от этого мира, — мой голос, камень со святилища и ощущение границы, которое появилось сегодня.

— Как долго ты сможешь сохранять эту связь? — Дохён нахмурился.

— Достаточно долго.

Дохён помолчал, затем перевёл взгляд на Сольмундэ, не скрывая, что ждёт от неё правды.

— Мы не знаем, — не стала смягчать она. — Я останусь рядом и увижу, если силы начнут уходить быстрее, чем Сонджу сможет их восполнять. Но точного времени тебе никто не назовёт.

Дохён снова посмотрел на Сонджу. Она высыпала в чашугорсть рисовых зёрен. Те легко легли на поверхность воды и медленно разошлись к краям, опускаясь на дно, только одно осталось практически в самом центре, вращаясь на месте, словно что-то удерживало его там. Сонджу некоторое время наблюдала за ним, затем взяла короткий ритуальный нож и повернулась к Дохёну.

— Сейчас попробуем позвать Хару. Мне понадобится твоя кровь: родственная связь поможет отделить её след от остальных. Дай левую руку.

Сольмундэ сразу посмотрела на внучку.

— Один зов.

— Знаю, хальмони, — Сонджу даже не подняла головы.

Дохён протянул ладонь. Лезвие лишь слегка коснулось подушечки пальца, оставив неглубокий порез, и почти сразу на коже выступила тёмная капля. Сонджу дождалась, пока она сорвётся на чистый край ханчжи рядом с именем Хары, затем прижала к пальцу чистый кусочек ткани и осторожно сложила бумажную полосу так, чтобы кровь оказалась внутри, но обе половины не сомкнулись до конца. Между ними она оставила узкую щель и пропустила через неё белую нить.

Дохён наблюдал за её руками.

— Почему не складываешь полностью?

— Потому что тогда зов станет приказом, — Сонджу поправила нить кончиком ножа. — А мне нужно не заставить Хару прийти, а дать ей возможность услышать нас. Если она сможет и захочет ответить, сделает это сама.

Сольмундэ поднялась и погасила свет, и когда она села обратно, оказалось, что свеча уже горела. Дохён не заметил, как Сонджу или Сольмундэ это сделали. Комната сразу изменилась. Сумерки, до этого прятавшиеся за порогом, проникли внутрь, размыли цвета стен и мебели, оставив на столе лишь светлое пятно ханчжи и отражение свечи в чаше. Сонджу положила белую нить поверх неё, один конец несколько раз обвила вокруг своих пальцев, другой протянула Дохёну.

— Держи свободно, — предупредила она. — Если почувствуешь Хару, не тяни. Просто дай ей понять, что ты здесь.

Нить почти ничего не весила, однако стоило Дохёну зажать её между большим и указательным пальцами, как лежавший в кармане базальтовый камешек отозвался теплом. Почти одновременно где-то глубоко под домом дрогнула граница, едва заметно, но теперь Дохён уже не мог спутать это ощущение ни с чем другим.

Сонджу начала нараспев произносить имя Хары. Её голос звучал иначе, чем на святилище: тише и мягче. Он будто был лишён той силы, с которой она обращалась к духам. Сейчас зов был предназначен только одному человеку. Слова проходили сквозь комнату, касались воды, ханчжи, крови и белой нити, связывая всё воедино и оставляя тонкий след, по которому Хара могла найти их, если услышит.

После первого зова поверхность воды осталась неподвижной. Сонджу повторила имя. На этот раз отражение потолочной балки дрогнуло, вытянулось и словно провалилось куда-то в глубину чаши. Дохён невольно подался вперёд.

Под водой проступила белёсая тропа. По ней медленно двигались души, теснившиеся одна за другой. Некоторые были одеты почти так же, как люди на улицах Сеула, у других широкие рукава, длинные одежды и головные уборы выдавали принадлежность к времени, от которого давно ничего не осталось в мире живых. Они шли молча, поворачивая лица к невидимому источнику света, но Дохён всматривался в каждое и не находил Хару.