Дохён это прекрасно знал, но всё равно достал телефон, мельком посмотрел на экран и повёл плечами.

— Мне было не до этого.

— Я догадался, — Уджин наклеил очередной ценник и прижал его большим пальцем. — Между прочим, накладные лежат третий день.

— Уджин, — с предупреждением произнёс Дохён.

— Счета за прошлый месяц тоже не подписаны. Поставщик из Ичхона утром звонил дважды.

Дохён медленно выдохнул через нос. Голова начала болеть ещё в машине, и размеренный голос Уджина, перечислявшего накопившиеся дела, с каждым словом отдавался в висках всё сильнее.

— Лавкой можно было заниматься и без меня.

— Я и занимаюсь. Однако поставщики не перестают существовать только потому, что ты спасал мир, — Уджин снял очки, проверил линзы на свет и тщательно протёр их салфеткой из кармана фартука.

— Мне нужно поговорить о Харе, — перебил его Дохён, понизив голос.

Руки Уджина на мгновение остановились, но лицо сохранило прежнее выражение. Он надел очки, поправил дужку за ухом и подтянул к себе одну из папок.

— А мне нужно, чтобы ты подписал счета.

— Ты серьёзно?

Вместо ответа Уджин открыл ящик, достал ручку и положил её поверх папки с документами. Затем развернул её к Дохёну и постучал пальцем по отмеченной закладкой странице.

— Здесь, здесь и на последнем листе.

Дохён посмотрел сначала на документы, потом на Уджина. Тот невозмутимо взял кружку и сделал глоток давно остывшего кофе.

— Не понимаю, как ты можешь это терпеть, — пробормотал Дохён, придвигая папку.

— Твоего отца я терпел дольше, — напомнил Уджин и поставил кружку рядом с калькулятором. — У тебя ещё есть шанс исправиться.

Дохён раскрыл документ на нужной странице, быстро пробежался глазами по цифрам и поставил подпись. Лист зашелестел, когда он перевернул его, а Уджин тем временем вынул из коробки ещё одну пиалу и принялся осматривать тонкую сетку трещин под глазурью.

— Речь не только о Харе, — произнёс Дохён после короткой паузы. Кончик ручки застыл над второй строкой. — Утром в нашем доме я почувствовал нечто странное.

Уджин не поднял головы, но перестал вращать пиалу. В лавке продолжал виться дым от благовоний, за окном проходили люди, а старые часы на стене мерно отсчитывали секунды. Уджин осторожно опустил пиалу на ткань и посмотрел на Дохёна уже без прежней насмешки. Тот придвинул к себе следующую папку: судя по лежавшей возле стойки стопке документов, быстро уйти отсюда ему всё равно не удастся. Уджин снял очки, положил их на раскрытый журнал перед собой и устало провёл пальцами по переносице. Несколько секунд он молчал, явно подбирая слова.

— Логично, ведь кровь Пэкхвы всегда позволяла тебе чувствовать больше, чем обычным людям, — Уджин посмотрел на Дохёна. — Ты видишь следы духов, ощущаешь силу мест, можешь соприкасаться с тем, что недоступно простым людям. Вспомни хотя бы Джуна. Ты почувствовал его природу задолго до того, как понял, с чем именно имеешь дело.

Имя кумихо болезненно задело что-то внутри, однако Дохён не позволил этому отразиться на лице. Он отвёл взгляд к витрине, в остеклении которой отражалась привычная жизнь Инсадона, и сжал пальцами край стойки.

— Это ничего не объясняет.

Уджин некоторое время молча смотрел на него, и когда Дохён бросил на него взгляд, отметил, что без очков Уджин выглядел моложе.

— Ты был там, где живой человек находиться не должен, — тихо произнёс он, — и вернулся. Подобное редко проходит бесследно. То, что прежде ощущалось лишь смутным беспокойством, теперь может обрести форму. Ты начинаешь видеть мир таким, каким он был всегда.

В лавке стало нестерпимо душно. Дохён провёл ладонью по затылку, задержав пальцы у основания шеи.

— Я не шаман.

Уджин надел очки, медленно поправил их на переносице и посмотрел на него с таким выражением, что Дохён потупился.

— Сдаётся мне, ты повторяешь это так часто, словно надеешься, что мир однажды согласится с этим утверждением.

Дохён хотел возразить, но слова застряли в горле. Помолчав, он поставил последнюю подпись и закрыл папку.

— Это факт, согласен с этим мир или нет. Но вот настоящая шаманка кое-что сказала насчёт Хары.

— Что именно Сонджу почувствовала? — спросил Уджин.

— Пустоту, — Дохён отложил ручку и провёл ладонью по краю стойки, собираясь с мыслями. — Сказала, что часть Хары осталась с той стороны.

— А ты что заметил?

Вопрос заставил его нахмуриться.

— Она почти не ест, плохо спит, хотя делает вид, что всё нормально. Иногда не сразу понимает, что к ней обращаются. Сегодня у неё шла кровь из носа.

Уджин слушал, не перебивая. Он сложил руки на груди, и только большой палец медленно двигался по складке ткани на предплечье, туда и обратно, выдавая напряжение.

— Хара жаловалась, что происходящее кажется ей ненастоящим? Что привычные места выглядят чужими?

— Она ни на что не жалуется, — Дохён устало вздохнул. — В этом и проблема.

— Что ты знаешь о хон и пэк?

— Что это части души, — ответил Дохён, пожав плечами.

Уджин отодвинул коробку с пиалами, освобождая место на стойке, и положил ладони на потёртое дерево.

— Так их обычно называют, — он кивнул, — потому что это самое простое объяснение. И не совсем точное. В старых учениях хон и пэк обозначали два начала, соединённых в человеке при жизни. Хон связывали с духовным и небесным, пэк — с плотью и всем телесным. После смерти их пути расходились: хон поднимался к небу, пэк возвращался в землю вместе с телом.

— Но Хара жива.

— Именно поэтому хон и пэк здесь лишь отправная точка.

Слово «смерть», произнесённое Уджином с невозмутимым спокойствием, будто повисло в воздухе, и Дохён почувствовал, как перехватило горло.

— Тогда о чём мы говорим?

Уджин не ответил сразу. В тишине лавки особенно отчётливо щёлкнули часы: минутная стрелка сдвинулась вперёд, отсекая ещё одно мгновение от времени, которое утром казалось Дохёну бесконечным.

— О нок[2], — наконец произнёс Уджин.

— Ещё одна части души?

— Нет. Нок нельзя поставить рядом с хон и пэк и получить три части. Это слово принадлежит другому представлению о душе, более древнему, народному, не пытающемуся разделить человека по небесному и земному началу. Нок называют то живое присутствие, благодаря которому человек остаётся собой и ощущает собственное тело, память и этот мир принадлежащими ему. До сих пор в речи используется идиома «потерять нок». Так называют состояние, когда человек от потрясения цепенеет, словно часть его действительно перестаёт находиться здесь.

Дохён медленно убрал руку со стойки.

— Его действительно можно потерять?

— Сильный испуг, падение, несчастный случай, близость смерти способны нарушить связь между телом и нок. На Чеджу сохранилось представление, что иногда душа покидает человека целиком, а иногда от неё отделяется лишь часть. Поэтому и проводят ноктыримгут[3]: зовут потерянную часть души и помогают ей вернуться.

— Но как может уйти часть души? — Дохён никак не мог понять этого. Для него человек был либо жив, либо мёртв.

— Не пытайся представить её вещью, которую можно вынуть, разломить и пересчитать, — произнёс Уджин, слегка нахмурившись. — У подобных вещей нет чётких границ. Тело продолжает жить, человек помнит своё имя, узнаёт близких, разговаривает, но связь с жизнью постепенно слабеет. Исчезают тепло, голод, сон, желание прикасаться к миру. Всё вокруг начинает казаться далёким и ненастоящим, зато граница, отделяющая живых от мёртвых, становится ближе.

Дохён уже знал, к чему вёл этот разговор. Знал и всё же до последнего ждал, что Уджин скажет что-то другое, найдёт иное объяснение тому, что происходило с его сестрой.

— Хара, — произнёс он шёпотом.

— Да, — Уджин выдержал его взгляд.

[1] Здесь Дохён использует более уважительную форму обращения, которую на русский язык можно перевести как обращение на “вы”.

[2] В корейских народных представлениях душа или жизненный дух человека, способный временно отделиться от тела.