Дохён нёс кымганчжо в руке и всё возвращался к последним словам Сольмундэ. Отец приехал на Чеджу после смерти жены с надеждой, которая теперь привела сюда его самого. Дохёна мучили вопросы: что именно отец хотел, получил ли возможность хотя бы увидеть её, или он сам отказался от цены, оставшись вдовцом с двумя детьми? Или же ему просто отказали в помощи? И почему древняя богиня-прародительница согласилась помочь ему. Хотел, но не стал. Сольмундэ-хальман точно могла рассказать больше, чем кто-либо, но сейчас важно было не прошлое, а настоящее — спасти Хару.

На крутом повороте Сонджу замедлила шаг и поравнялась с Дохёном. Она бросила на него взгляд и, не останавливаясь, подтянула узел на ткани, в которую был замотан кымганчжо. Её пальцы задержались возле ладони Дохёна всего на мгновение.

— Я не знала, зачем он приезжал, — сказала она негромко, глядя на тропу. — Тогда меня не во всё посвящали.

— Я и не говорил ничего.

Сонджу кивнула, хотя напряжение с её лица не исчезло. Дохён хотел коснуться её руки, однако впереди Сольмундэ уже сошла с тропы, и деревья расступились, открывая небольшую площадку на склоне.

Святилище не было похоже ни на храм, ни на шаманский алтарь. Искривлённые ветром деревья окружали плоскую базальтовую плиту, в середине которой была выточена неглубокая чаша. В ней стояла вода, тёмная и неподвижная, отражавшая облака гораздо ниже, чем они находились. На ветвях сохранились выцветшие полоски бумаги. Одни посерели от дождей и расползались по волокнам, другие были привязаны совсем недавно и шуршали от ветра.

Сольмундэ остановилась у края площадки и указала Дохёну на каменный уступ.

— Сними обувь.

Земля под босыми ступнями оказалась влажной, крупинки базальта впились в кожу, однако он не позволил себе переступить с ноги на ногу. Сонджу расстелила перед плитой чистое белое полотно и начала раскладывать принесённые вещи: чашу с рисом, воду, рисовые лепёшки, несколько веточек полыни, ёрён[2], санпхан[3] и пару коротких синкхаль[4] с длинными полосами белой бумаги у рукоятей. Каждый предмет она выкладывала медленно и с почтением, тихо что-то проговаривая, и вскоре на камне возник маленький алтарь, обращённый к склону Халласана.

— Твоё посвящение будет проходить иначе, чем проводили бы наставники из ордена, — сказала Сольмундэ, наблюдая, как внучка расправляет ткань. — Тебя не сделают шаманом, и чужое имя тебе не дадут. Но земля здесь принимает и понимает порядок, по которому к ней обращались много поколений: сначала называют мир и место, потом приглашают тех, чьё разрешение требуется, и лишь после этого спрашивают человека, готов ли он нести то бремя, за которым пришёл. И откликнувшиеся уже решают, достоин ли человек.

Дохён склонил голову.

— Что мне делать?

— Сначала — ничего, — Сольмундэ указала на свёрток в его руке. — Оставь оружие.

Он развернул ткань и вынул кымганчжо. В пасмурном свете металл показался чёрным, только выбоина возле рукояти, оставшаяся после боя у Колеса судьбы, отличалась по цвету и была светлее. Отец учил Дохёна никогда не класть оружие дальше вытянутой руки, сейчас Сольмундэ ждала, пока он положит его поперёк плиты.

— Рукоятью от себя, кивнула Сольмундэ.

— Я должен пройти обряд без него? — спросил он, выпрямившись.

— Возьмёшь его, когда во время обряда придёт время, — ответила Сольмундэ и опустила ладонь кымганчжо. — Посвящают человека, оружие лишь запоминает его выбор.

Дохён отошёл к середине площадки. Сонджу встала перед каменным порогом и поправила чогори, разгладив ладонями складки на груди. На мгновение её взгляд нашёл Дохёна, задержался на его пустых руках, после чего она повернулась к плите и четырежды поклонилась, каждый раз опускаясь медленно, с одинаковой глубиной.

Ёрён[5] в её ладони прозвучал один раз, и Сонджу начала петь. Голос звучал низко, почти сливаясь с ветром, а затем набирал силу, проходил между деревьями и возвращался со склона отголосками, в которых уже трудно было узнать одного человека. Она пела о горе, вышедшей из моря, о чёрном камне, помнящем огонь под землёй, о воде, которая находит трещины между мирами. После этого Сонджу назвала сегодняшний день, землю Чеджу и склон Халласана, род Кан, имя Дохёна и причину, приведшую его к сюда.

Между строфами звенел ёрён. Сонджу не просила немедленно исполнить просьбу и не обещала платы от имени Дохёна, она лишь представляла живого человека тем, кто мог его услышать, перечисляла предков, названных в старых записях, и оставляла каждому названному имени время раствориться среди камней и деревьев.

Когда песнопение завершилось, она положила ритуальный синкхаль остриём к плите. Ветер прошёл через площадку, поднял края белого полотна и зашелестел бумажными полосами, однако нож остался неподвижным.

— Разрешение спросили, — произнесла Сольмундэ. — Теперь посмотрим, кто ответит.

Она опустила два пальца в дождевую воду. Круги разошлись от прикосновения, достигли краёв каменной чаши и перешли на сухую поверхность базальта. Дохёну показалось, что тонкий слой воды внезапно покрыл всю плиту. В каждом круге отражалось своё небо: серое утро, багровый закат, ночь с яркими звёздами, затем отражения растворились, и между деревьями начали появляться люди.

Сначала Дохён видел только руки на рукоятях оружия и очертания плеч, повторявшиеся через поколения. Одна женщина стояла, широко расставив ноги на мокром камне, пожилой мужчина придерживал ножны большим пальцем, совсем молодой хранитель держал клинок слишком высоко и пытался скрыть дрожь в запястье. Потом проявились лица знакомые и незнакомые, стёртые из памяти рода задолго до рождения Кан Инсо.

И когда Дохён перевёл взгляд от чаши, они окружили площадку, не переступая каменного порога. Ни один не говорил, но в их взглядах Дохён чувствовал ожидание, будто все представители рода Кан на короткое время собрались в одном месте и теперь требовали назвать причину, почему их позвали.

Звон ёрёна стал удаляться. Сонджу оставалась всего в нескольких шагах, однако Дохён видел её будто по другую сторону длинного прохода, наполненного туманом: чёрный ханбок превратился в тёмную отметину среди белизны фигур предков, а голос доходил с запозданием.

Сольмундэ подошла к нему и положила на раскрытую ладонь три рисовых зерна.

— Держи, пока не поймёшь, что из принесённого сюда принадлежит тебе, — сказала она. — Если потеряешь все три, посвящение не прошёл.

Зёрна были сухими и лёгкими. Дохён прижал их к ладони большим пальцем.

Из глубины камня кто-то произнёс его имя, следом позвал другой голос, затем третий. Одни принадлежали незнакомцам, другие напоминали людей, которых он знал. Дохён не поворачивался, пока не услышал отца.

— Ты пришёл без оружия туда, где оно может понадобиться.

Кан Инсо стоял впереди всех остальных фигур возле базальтовой плиты. На нём была старая куртка рубашка и потёртые брюки, и выглядел он таким, каким Дохён запомнил его в последний раз: усталым, с поседевшими висками и привычной складкой между бровями.

Дохён едва не шагнул к нему. После слов Сольмундэ ему хотелось спросить о матери, о поездке на Чеджу, о том, почему отец вернулся один и никогда не рассказывал детям, об этом. Однако ладонь с рисовыми зёрнами стала влажной, и он остановился, напомнив себе, что перед ним мог стоять образ из его памяти, звучать голос рода или само святилище откликнулось на зов и решило испытать решимость Дохёна самым коротким путём к его сомнениям.

— Зачем ты приехал к Сольмундэ? — спросил отец, не двигаясь с места.

Дохён не ответил, потому что его взгляд привлекла полоса между деревьев. Она рассекла лес узкой тропой белёсой земли, по которой двигались тени. Одни оглядывались на свет живого мира, другие шли, опустив головы. Возле края тропы стояла Хара. Волосы прилипли к её лицу, одежда была мокрой, а прижатая к груди ладонь сжимала что-то невидимое.

— Дохён, — позвала она. — Забери меня.

Он сделал шаг. Одно рисовое зерно выскользнуло из-под пальца, ударилось о камень и исчезло в трещине.