— Что там? — спросила Соён.

— Место, где тебя ждёт покой, — ответила Хара, немного подумав.

Соён поднялась и её полупрозрачные ноги задрожали, босая ступня проваливалась в туман, но с каждым шагом её очертания становились отчётливее. У самой кромки света она оглянулась, прижав ладонь к груди, шагнула в него и растворилась.

Хара продолжала смотреть в ту сторону, когда вокруг зашевелились остальные души. Сначала поднял голову мужчина у ближайшего дерева, затем женщина с ребёнком, мальчиком в старой школьной форме, следом за ними зашевелился седой старик. Они поворачивались к Харе один за другим, привлечённые остатками тепла на её пальцах.

— Помоги.

— Моё имя…

— Я не помню.

— Помоги.

Голоса множились, становясь громче шелеста бумажных лент, и вскоре вся впадина наполнилась душами, которые смотрела на неё. Они поднимались, тянули руки, медленно приближались, а Хара отступала, потому что слышала каждого и уже знала: за одной просьбой последует следующая.

Ильгун внезапно вырос перед Харой и преградил путь мёртвым. Они остановились, словно наткнувшись на невидимую преграду, но голоса не исчезли, хотя и стали заметно тише.

— Идём, — сказал он.

— Я не могу просто оставить их, — Хара посмотрела на десятки лиц за ним.

— Можешь, — Ильгун протянул ей руку, но, когда она не приняла её, опустил ладонь. — Ты делаешь это каждый день в мире живых. Проходишь мимо тех, кого не способна спасти, и продолжаешь заниматься собственной жизнью.

Слова были жестокими, но в них была горькая правда. Хара ещё раз посмотрела туда, где исчезла Соён, затем заставила себя подняться по склону. Просьбы последовали за ней, и казалось, если бы не Ильгун, то души цеплялись за ноги Хары, но они остались во впадине.

— Ты не первая останавливаешься на этой дороге из-за чужой просьбы, — произнёс он, когда деревья и овраг остались позади, а они вернулись на дорогу, по которой шли до этого.

— Пари? — спросила Хара, немного подумав.

Ильгун скосил на неё взгляд.

— Она тоже, но я имел в виду Пэкхву.

— Говоришь так, словно видел это сам, — упоминание имени древней шаманки заставило Хару посмотреть на свои руки.

Она покрутила ладонь, которой прикоснулась к душе, но не увидела ничего необычного. Она перевела взгляд на Ильгуна, уже не ожидая ответа, но он вдруг заговорил.

— Она слышала мёртвых и помогала всем. Её сила не была похожа ни на что ни в этом мире, ни в вашем. За всю свою длинную жизнь я впервые видел подобную ей.

— Значит, ты действительно её знал.

— Я знал женщину, жизнь которой позднее превратили в красивую легенду, — произнёс Ильгун и голос его прозвучал как-то печально и устало.

Слова Ильгуна заставили Хару попытаться представить, какой была Пэкхва настоящей. Какой была её обычная жизнь, в которой не нужно было неустанно защищать мир.

— Тебе не нравилось, что она помогала им, — сказала Хара.

— Она тратила себя на тех, кто ничего не мог дать взамен.

— Это называется — доброта, — заметила она.

Ильгун едва слышно хмыкнул.

— Это называется глупости. Как и её вера в то, что любую тьму можно сделать светом, — ответил он и остановился у развилки. Одна тропа поднималась к серым скалам, другая уходила вниз, где из тумана проступали обломки каменных столбов и выцветшие пуджоки, приклеенные к их основаниям. Немного подумав, он выбрал нижнюю дорогу и обернулся к Харе. — Даже когда тьма ясно говорила, что ей это не нужно.

Хара не стала спрашивать, говорил ли он о себе, и пошла следом.

Она оглянулась, когда поняла, что голоса потерянных душ продолжали преследовать её. Способность услышать мёртвого могла казаться даром, пока просил один. Когда же просьбы сливались в хор, любой сделанный выбор превращался в решение о том, кого оставить без помощи. И из-за этого Хара странно себя чувствовала. Она не могла помочь всем, в этом Ильгун был прав.

Хара подумала о доме, желая вытеснить чужие голоса знакомым. Представила Дохёна, который сидел рядом прошлой ночью, устало прислонившись к стене. Она помнила, как он наконец согласился, что они будут искать выход вместе, помнила и слово, после которого пустота внутри ненадолго отступила.

«Разберёмся».

Но голос брата не прозвучал в мыслях. Хара остановилась. Как бы она не пыталась, у неё не получалось вспомнить как Дохён сказал ей это. Она резко обернулась от ощущения, что кто-то смотрит на неё, и зажмурилась. Вот оно. Чосын, как и тех душ, начал забирать воспоминания, а значит, Харе как можно скорее нужно было найти свой нок, Джуна и выход отсюда.

— Кан Хара, — произнесла она, прислушиваясь к ощущениям. Насколько она поняла, главное — помнить своё имя. Затем, немного помолчав и не заметив больше ничего необычного, продолжила: — Дохён, Мирэ, Сонджу. Джун.

Ильгун замедлил шаг и обернулся, когда впереди вспыхнул огонёк. Он появился над дорогой и был едва заметен среди тумана: бледно-синий по краям, густо-золотой ближе к середине, а в самой сердцевине на мгновение разгорелся янтарный цвет, перешедший в охру. Свет дрогнул, словно проверяя, заметила ли Хара его, и медленно двинулся к следующему повороту.

Хара замерла, потому что снова почувствовала запах дыма и сухих трав так внезапно, что сердце ударило о рёбра.

— Джун, — позвала она и янтарная сердцевина вспыхнула ярче.

Хара бросилась вперёд. Огонёк скользнул дальше, сохраняя между ними расстояние в несколько шагов, и Хара следовала за ним, уже не глядя, идёт ли Ильгун за ней. Огонёк появлялся над камнями, исчезал за выступами и снова возникал впереди, всякий раз дожидаясь, пока Хара его увидит.

— Он ведёт не туда, — произнёс Ильгун за её спиной, но Хара его не слушала и лишь быстрее побежала, когда огонёк ускорился.

Тропа нырнула между скалами. Выцветшие пуджоки на столбах сменились знаками, вырезанными прямо в камне, а по бокам тропы, чуть поодаль из плотного тумана показывались существа, лишь отдалённо похожие на людей. Они провожали Хару взглядами, но не приближались. Скалы расступились, открывая небольшую каменную площадку. В её центре находилось сухое дерево, корни которого уходили в трещины, а ветви терялись в тумане. Под деревом стоял человек. Чёрная одежда, чуть склонённая голова. Вокруг опущенной руки медленно кружило пламя, бледно-синее снаружи и янтарное возле пальцев. Хара остановилась. Всё, что она собиралась сказать, исчезло, осталось только имя.

— Джун.

Пауза затянулась настолько, что стук собственного сердца стал оглушительным. Наконец он слегка повернул голову. Хара увидела только часть лица: линию скулы, тёмные волосы, ресницы и знакомый профиль. Джун посмотрел на неё, и пламя возле его пальцев вспыхнуло охрой.

Хара шагнула к нему, протянув руку, но застыла, услышав всего одно слово:

— Уходи.

Голос прозвучал глухо, будто между ними было огромное расстояние, хотя Хара стояла всего в нескольких метрах от него. Ни её имени, ни вопроса, как она сюда попала не прозвучало. Джун резко развернулся и в следующее мгновение сноп голубых и янтарных искр взметнулся ввысь, а сам Джун исчез, не оставив после себя ничего.

— Это была только часть его, — сказал Ильгун.

Хара медленно повернулась. Он оставался у края площадки, не приближаясь к месту, где стоял Джун.

— Какая часть?

— Та, что сохранила связь с тобой. — Ильгун посмотрел вдаль, прищурившись. — Причудливым образом мы оказались все связаны, не находишь?

Хара ему ничего не ответила и перевела взгляд на пустое место под деревом, где только что стоял Джун. Для его возвращения ей нужно найти Сочхонский сад, где растёт цветок, возвращающий к жизни, но рассказывать об этом своём плане Ильгуну она не торопилась. Зато задумалась, если цветы могли вернуть Джуна, то какого именно? Мужчину, который жил в Сеуле и называл себя Ким Джуном и которого она знала, или какую-то другую его часть, принадлежавшую одной из многочисленных жизней, что он прожил?

Слева вновь загорелся огонёк. Теперь он был меньше, едва различимый среди тумана, но синий край и янтарная сердцевина не оставляли сомнений. Он задержался на повороте, словно ждал Хару, затем медленно поплыл дальше. Она проследила за ним, закусив губу, и всё же сделала шаг. И в этот момент она снова явственно ощутила натянувшуюся нить, связывающую её с частью души, но тянула она не в ту сторону, куда устремился огонёк Джуна.