Сонджу остановилась, сумка медленно соскользнула с её плеча на согнутую руку. Она в этот момент выглядела такой растерянной, что Дохён не мог отвести взгляд.
Женщина продолжала перебирать травы. Отделила сухие листья от стебля, положила их в корзину и лишь после этого произнесла, не поднимая головы:
— Долго же ты собиралась.
Губы Сонджу дрогнули.
— Хальмони[4]…
Голос прозвучал совсем иначе. Одно слово сделало её словно моложе и вернуло к тому времени, когда этот двор был для неё целым миром.
Бабушка отложила травы, провела ладонями по коленям, стряхивая труху, и поднялась. Лицо её оказалось испещрено тонкими морщинами, кожа потемнела от солнца и ветра, но взгляд тёмных карих глаз был ясным и пронзительным.
Сонджу сделала шаг, потом ещё один и ещё. Бабушка встретила её посреди двора и крепко обняла. Из-за разницы в росте Сонджу пришлось склонить голову, и Дохён увидел, как она на несколько мгновений закрыла глаза, прижавшись щекой к седым волосам. Напряжение, не покидавшее её всю дорогу, будто ушло от одного этого движения.
Бабушка первой разомкнула объятие, отступила, осмотрела внучку и легонько ударила её ладонью по предплечью.
— Исхудала.
— Я нормально ем, — Сонджу перехватила сумку и отвела взгляд.
— Врёшь, — бабушка ущипнула её за рукав возле локтя.
— Я просто немного устала.
Дохён стоял поодаль и не вмешивался. После напряжения последних суток эта семейная перебранка казалась сюрреалистичной. Бабушка Сонджу убрала с лица прядь волос и резко повернула голову, устремив на Дохёна взгляд. Дохён инстинктивно выпрямился.
Её глаза медленно прошлись по его лицу, опустились к рукам, сжимавшим свёрток. Дохён подошёл ближе, остановился на расстоянии нескольких шагов и глубоко поклонился, задержавшись в поклоне на несколько мгновений.
— Здравствуйте, хальмоним. Кан Дохён, — представился он, выпрямившись. — Благодарю, что согласились нас принять.
Ветер прошёл над тольдам[5], зашелестел травами под навесом и качнул листья мандаринового дерева, но ни одна седая прядь возле её лица не шевельнулась.
— Кан, — повторила она, прищурившись. — Давно кровь Пэкхвы не переступала этот порог.
Дохён почувствовал, как от напряжения у него свело мышцу под лопаткой. Он перевёл взгляд на Сонджу, но она слегка нахмурилась, и по её лицу Дохён понял, что слова бабушки удивили и её.
Женщина тихо усмехнулась.
— Не смотри на неё. Она мне ничего не рассказывала.
— Тогда откуда вы знаете?
Она подошла ближе, остановилась перед ним и некоторое время рассматривала снизу вверх, не испытывая ни малейшего неудобства от разницы в росте.
— У тебя её кровь. Но не её дар.
Дохён удивлённо приподнял брови прислушался к своим ощущениям. Он ожидал натолкнуться на ауру мудан, как у Сонджу, почувствовать натянутые нити между живым и мёртвым, но бабушка Сонджу не ощущалась никак.
Перед ним стояла пожилая женщина в выцветшем жилете, пахнущая травами, и мандариновой кожурой. Ничего, за что можно было бы зацепиться.
Дохён нахмурился, и ветер пролетел над крышей дома, будто прошептав что-то, что Дохён не успел разобрать. Под ногами отозвалась вулканическая земля, мох в трещинах тольдам, старое дерево, корни мандарина, влажный воздух и далёкие святилища внезапно оказались частями одного огромного присутствия.
Она не скрывала силу. Её сила была неотделима от острова, и такое Дохён видел впервые.
Он снова сделал низкий поклон, и бабушка Сонджу в ответ хмыкнула:
— Хорошо воспитан, — она направилась к дому.
— Хальмоним, моя сестра… — начал Дохён, двинувшись следом.
— Сначала поешь, — перебила она и, словно разговор на этом был закончен, поднялась на крыльцо.
Дохён остался стоять во дворе.
— Подождите, — окликнул он её. — Мне нужно хотя бы объяснить, что случилось. Хара сейчас в Чосыне. Мы не знаем, сколько времени для неё уже прошло.
— Поэтому нечего тратить его во дворе. Заходи.
Сонджу подошла к нему и легко коснулась его локтя.
— Пойдём, — сказала она тихо. — Хальмони всё равно не станет слушать, пока ты не сядешь за стол.
Он впервые видел Сонджу такой покорной, но спорить не стал, если её бабушка действительно может помочь, он должен принимать правила этого дома.
Внутри было тепло и тоже вполне себе обычно. Старые деревянные оконные рамы соседствовали с новыми выключателями, на тёмных потолочных балках сохранились следы копоти, у стены гудел холодильник, а из кухни пахло острым соусом и кунжутным маслом. Дохён сел за низкий столик, куда ему указали, а свёрток с кымганчжо аккуратно прислонил к стене недалеко от себя.
— Переоденься, — бабушка обратилась к Сонджу и та, кивнув ей, ушла в другую комнату.
Перед Дохёном одна за другой появлялись пиалы с рисом и супом из водорослей, кимчхи, овощные закуски, тушённая с редькой рыба. Еды было больше, чем трое людей могли бы съесть за один раз, но бабушка продолжала выставлять блюда, будто собиралась накормить не только живых.
— Хальмоним, — снова заговорил Дохён, когда она положила перед ним ложку и палочки. — Хара исчезла …
— Ешь, пока горячее.
Дохён перевёл взгляд на пиалу с рисом.
— Я поем, — сказал он. — Только скажите, сможете ли вы помочь.
— Если собираешься вернуться из Чосына, слабое тело тебе не помощник.
Он открыл рот, чтобы ответить, но в комнату вернулась Сонджу. Она сняла чогори и теперь была в привычной чёрной водолазке. Она собрала волосы в низкий пучок, закрепив его пинё, и умылась: из-за этого несколько тонких прядок волос прилипли к вискам. Она подошла к бабушке, которая несла чайник, забрала его и подошла к столику, разлив по чашкам чай.
— Ты тоже ешь.
— Да, хальмони, — Сонджу села напротив Дохёна.
Пока внимание женщины отвлеклось на внучку, Дохён огляделся.
Артефактов, выставленных напоказ, в доме не было. Рядом с семейными фотографиями стояли потемневшие деревянные фигурки, возле шкафа лежал ритуальный барабан с истёртой кожей, на верхней полке теснились аккуратно перевязанные свитки. В глубине комнаты находилось небольшое домашнее святилище: перед именными табличками стояла чаша с чистой водой, горела тонкая палочка благовония и лежали два свежих мандарина.
На стене возле святилища висели старые фотографии. Дохён скользнул по ним взглядом и остановился на одной. Сонджу была там совсем молодой, волосы её были распущены и свободно лежали на плечах, одета она была в светлую кофту и обычные джинсы, и улыбалась она так ярко, что Дохён узнал её не сразу. Рядом стоял молодой парень. Он слегка наклонился к ней, положив ладонь на плечо, и Сонджу прижималась к его боку, обнимая за талию. Дохён не знал, кто это был, но смысл фотографии понял сразу.
Сонджу проследила за его взглядом. Рука с ложкой замерла над пиалой с супом, затем она молча опустила взгляд и больше в сторону Дохёна не смотрела.
Бабушка же сидела, положив ладони на колени, и следила, как Дохён ест, время от времени придвигая к нему то рыбу, то овощи.
Наконец она подняла чашку, вдохнула запах чая и спросила:
— Значит, в Чосын хочешь?
Дохён положил ложку и кивнул.
— Хочу вернуть сестру.
Женщина отпила чай, глядя на него.
— Могу отправить.
Дохён вдохнул не вовремя и закашлялся. Сонджу сразу протянула ему воду, другой рукой легко коснувшись спины. Он сделал несколько глотков, дождался, пока горло перестанет жечь, и посмотрел на бабушку, пытаясь понять, не ослышался ли. Все, у кого он просил помощи в этом отказывали по разным причинам, а тут… Он не был готов, что всё будет так просто.
— Я готов идти сейчас, — сказал Дохён, отодвинув уже полупустую пиалу с рисом.
— Сегодня не получится. Для перехода нужна подготовка и она не делается по щелчку пальцев. И вы даже не знаете где искать нок Хары.
— А вы знаете?
— То, что случилось с Харой, началось не вчера. На границе миров её душа уже была повреждена из-за перехода. А когда тот, кого вы зовёте Джуном, отдал свою жизнь ради неё, часть её нок откололась и прикипела к его душе, — бабушка Сонджу провела пальцем по столу, начертив две линии, которые тянулись параллельно, а затем сходились возле его чаши. — Жертва — сильная вещь, — продолжила она и прижала палец к точке, где сошлись нарисованные ею линии. — Особенно добровольная. Человек может прожить рядом с другим всю жизнь и не связать с ним душу, а иногда незнакомец может отдать за другого последнее — и этим единственным выбором затянуть узел, который не развяжет даже смерть.
