— Я не знаю, Дохён. И именно в этом была моя ошибка. Каждый раз находилась новая причина подождать ещё немного: сначала вы были слишком маленькими, потом умерла ваша мать, потом мне казалось, что после её смерти на вас и так свалилось достаточно, а потом я уже слишком далеко зашёл и всё ещё верил, что смогу закончить начатое сам. — Он медленно выдохнул. — Я думал, что успею.

Последние слова оказались настолько знакомыми, что Дохён не сразу нашёл, что ответить. Ещё совсем недавно он сам говорил себе то же самое, когда скрывал от Хары очередную часть правды: сначала разобраться, проверить, убедиться, что опасность реальна, дождаться подходящего момента, а потом уже рассказывать. Каждый раз ему тоже казалось, что несколько часов или дней ничего не изменят и что молчание пока защищает сестру.

Он провёл языком по пересохшим губам и только после этого заговорил.

— А потом ты ушёл, — произнёс Дохён уже тише. — И всё то, что ты собирался однажды объяснить, досталось нам.

— Да, — отозвался Инсо после короткой паузы.

— Перестань со мной соглашаться.

Резкость собственного голоса заставила даже Хару чуть шевельнуться за спиной, а Инсо впервые с начала разговора растерялся.

— Что?

— Перестань стоять передо мной и говорить «да» так, будто это всё, что ты можешь сделать. — Дохён крепче сжал рукоять кымганчжо, чувствуя, как выбоина болезненно упирается в большой палец. — Хоть раз объясни мне, почему ты так поступил. Скажи, что выбора не было, что тебя заставили, что существовало какое-то правило, которое ты не мог нарушить. Скажи хоть что-нибудь, из-за чего всё это перестанет выглядеть так, будто ты сам решил за нас, сколько правды мы способны выдержать, а потом просто оставил разбираться с последствиями.

Инсо долго смотрел на него, и Дохён надеялся, что сейчас услышит именно то оправдание, которого требовал, но не потому, что хотел поверить в него, а потому, что тогда появилась бы причина направить часть злости куда-то ещё. Но отец медленно покачал головой.

— Я не могу сказать тебе, что выбора не было, потому что он был, — ответил он наконец. — И не стану сейчас придумывать виноватых вместо себя только ради того, чтобы тебе стало легче меня простить. Я уже однажды решил, что имею право скрывать от тебя правду ради твоего же блага. Второй раз делать то же самое не хочу.

Дохён отвернулся. Красная нить на его запястье пульсировала в такт сердцебиению, напоминая, что где-то далеко, в Исыне, Сонджу по-прежнему ждала его возвращения. На несколько секунд Дохён сосредоточился на этом тепле, позволяя ему удержать себя на месте, а потом он перевёл взгляд на Хару.

Она стояла немного в стороне, непривычно тихая, и смотрела то на него, то на отца. И тогда слова, которые Дохён слишком долго даже мысленно не позволял себе произнести, наконец, были сказаны вслух:

— Ты сделал меня её отцом.

Инсо едва заметно напрягся.

— Это не так, — начал он осторожно. — Я никогда не хотел, чтобы…

— Нет, — Дохён покачал головой и поднял свободную руку, останавливая его. — Ты сделал меня ответственным за сестру задолго до того, как исчез, — слова давались ему странно легко, словно годами ждали именно этого разговора. — Если Хара задерживалась после школы, ты спрашивал меня, где она. Если заболевала, я должен был первым заметить, что с ней что-то не так. Если она с кем-то ссорилась или попадала в неприятности, мне напоминали, что я старший брат и должен был быть рядом, должен был присмотреть, должен был догадаться раньше.

— Дохён… — тихо позвала Хара.

Он перевёл взгляд на отца.

— После смерти мамы это стало ещё заметнее, — продолжил Дохён. — Я должен был сделать так, чтобы Хара не слышала лишних разговоров и не видела, насколько сильно всё вокруг нас начало разваливаться. Я думал, что так и должно быть, потому что ты каждый раз говорил мне одну и ту же фразу.

Лицо Инсо изменилось ещё до того, как Дохён её произнёс, и он понял, — отец её прекрасно помнил.

— «Я тебе доверяю», — сказал Дохён и попытался усмехнуться, но вместо этого голос заметно дрогнул. Инсо на мгновение закрыл глаза. — А потом ты исчез, и всё окончательно стало моим. Хара, дом, лавка, твои незаконченные дела, вопросы, на которые ты не оставил ответов. Если с ней что-то происходило, значит, я не уследил. Если она оказывалась в опасности, значит, я должен был раньше её заметить. Если я чего-то не знал, это ничего не меняло — я всё равно обязан был найти ответ. А если мне самому было страшно, казалось, что я просто не имею права это показывать. — Он ненадолго замолчал и сжал челюсть. — Я тебя ненавидел, — произнёс Дохён, глядя не на отца, а куда-то мимо него, на белые цветы, тянувшиеся вдоль границы сада. — Иногда представлял, как ты однажды вернёшься, постучишь в ворота, а я даже не пущу тебя в дом. Скажу, что поздно, что мы уже научились жить без тебя и больше ты нам не нужен.

Инсо едва заметно опустил голову.

— Я всё ждал, что однажды ты придёшь и объяснишь, — голос Дохёна стал тише. — Почему ушёл, почему ничего не сказал, почему заставил нас ждать. — Глаза защипало. Он поднял руку, и уткнулся лицом в изгиб локтя. — Я ждал тебя, папа.

Последнее слово сорвалось с губ, и Дохёну на мгновение показалось, что вместе с ним внутри что-то окончательно надломилось. Дыхание сбилось, грудь стянуло так сильно, что пришлось согнуться и упереться свободной рукой в колено. Кымганчжо дрогнул в другой ладони, а всё, что долгие годы удавалось сдерживать — злость, обиду, любовь, надежду и стыд за саму эту надежду, — вдруг поднялось разом огромной волной и захлестнуло, не оставив сил притворяться, будто он всё ещё способен справиться с этим.

Хара сделала к нему шаг, но остановилась. Никто не попытался успокоить Дохёна, и это было именно то, что ему требовалось.

Когда дыхание наконец стало ровнее, Дохён выпрямился. Он вытер лицо ладонью, устыдившись на мгновение свой слабости, и перевёл взгляд на отца. Инсо смотрел на него совсем не так, как прежде.

— Прости меня, — произнёс он. — За то, что заставил тебя нести мою ответственность. За страх, который ты принимал за обязанность. За то, что слишком рано научил ставить долг выше собственной жизни. Ты не должен был становиться мной.

Одна часть Дохёна ждала этих слов всю жизнь, другая хотела отвернуться: они прозвучали слишком поздно.

— Только не говори теперь, что всё было не зря, — произнёс он. — Что я вырос, стал хранителем, научился справляться и поэтому в каком-то смысле всё получилось правильно.

— Не скажу. — Дохён поднял взгляд. Инсо подошёл ближе, и там, где его ступня коснулась мёртвой земли, между камнями показались тонкие белые ростки. Он остановился напротив сына, но не протянул руки. — То, кем ты стал, не делает мои решения правильными.

— Я не хотел услышать их после твоей смерти, — Дохён резко отвернулся и вытер глаза тыльной стороной ладони.

— А что ещё ты хочешь услышать?

Вопрос прозвучал без вызова, и от этого Дохён растерялся сильнее. Несколько секунд они молчали. Дохён впервые после встречи с отцом позволил себе просто смотреть на него, — не на хранителя Сочхона, не на человека, которого искал столько лет, не на источник всех оставленных без ответа вопросов, а на Кан Инсо, который совершал ошибки, боялся, принимал плохие решения и умер прежде, чем успел их исправить.

— Как ты умер? — спросил он наконец.

Инсо оглянулся к проходу, ведущему в сад.

— Я пошёл по следу Ильгуна. Он искал способ вернуться в мир людей, и оставлял разрывы на границе. Я хотел закрыть их прежде, чем он заметит силу Пэкхвы в нашем роду. Так я потерял своё тело, хотя выход в Исын успел закрыть. Дорога мёртвых меня не приняла, а Сочхон отпустил предыдущего хранителя в круг перерождений, и я занял его место.

— Ты снова пожертвовал собой, — Дохён опустил взгляд. Простить героя, погибшего у границы миров, было легче, чем человека, который откладывал честный разговор с детьми.

— Не делай из моей смерти подвиг. Я опять пошёл один и опять решил за всех сам. Просто в этот раз не вернулся, — Инсо посмотрела на руку Дохёна и кивнул на запястье. — Сонджу?