Когда Сонджу отстранилась, Дохён не разжал руки. Их лица разделяло несколько сантиметров. Сонджу не произносила ни просьбы забыть случившееся, ни озвучивала надежды получить прощение прежде, чем они поднимутся к Колесу.

— Не делай из этого прощание, — произнёс он, и собственный голос показался ему непривычно хриплым. — Я всё ещё злюсь. Не знаю, что будет дальше. Но я не могу отпустить тебя туда, словно продолжения разговора больше не будет.

Сонджу опустила взгляд к его губам, затем снова посмотрела в глаза.

— Поэтому я тебя и остановила, — сказала она, проведя большим пальцем по его скуле. — Мы не договорили.

— Вернись, — Дохён накрыл ладонью её перебинтованные пальцы и осторожно отвёл их от своего лица, не выпуская сразу.

— Ты тоже, — ответила Сонджу и лишь после этого отступила.

Они продолжили подъём рядом, не касаясь друг друга, однако Дохён слышал её шаги сквозь шорох ветвей и далёкий гул города, и незавершённый разговор следовал за ними по тропе, не позволяя этой ночи стать последней.

Через несколько минут Хара резко остановилась. Боль исказила её лицо, ладонь прижалась к рёбрам, и Дохён успел подхватить сестру под локоть прежде, чем её колени подогнулись.

— Он у Колеса, — выдохнула она тяжело, опираясь на его руку. — Теперь я чувствую его точно.

— Тогда веди, — сказал Дохён, помогая сестре выпрямиться.

Хара сделала первый шаг, и Дохён пошёл рядом, не заслоняя ей обзор и не позволяя снова остаться впереди одной.

Площадка перед старым святилищем встретила их тишиной. Сеул остался внизу морем огней, но сюда больше не поднимался ни один звук: сосны неподвижно чернели между камнями, ветер исчез, а в воздухе чувствовалось слабое напряжение, похожее на дрожь туго натянутой струны.

Сонджу опустила сумку и достала ёрён. Дохён оглядел пустую площадку, ожидая увидеть свиток, чаши и старые вещи, которые в прошлый раз связывали их с Исыном, однако на камнях ничего не появилось.

— Где якоря? — спросил он, переведя взгляд на Сонджу. — В прошлый раз без них мы не смогли бы вернуться.

Сонджу провела перебинтованными пальцами по рукояти ёрёна, проверяя, не соскользнёт ли она во время обряда, затем посмотрела на Джуна.

— В прошлый раз ни один из нас не принадлежал пространству между мирами, и возвращение пришлось привязать к вещам из Исына, — объяснила она. — Сегодня здесь останется Джун.

Дохён нахмурился и взглянул на него, стоявшего у края площадки. В человеческом теле тот выглядел слишком бледным и уязвимым для роли, от которой зависели сразу несколько жизней.

— Почему именно он?

— Потому что теперь он связан с каждым из нас, — Сонджу слегка качнула ёрён, но он не издал ни звука. — Хара нашла его среди мёртвых, ты согласился вернуть, я провела обряд, а Джун сам откликнулся на зов. Всё это стало инён — связью, возникшей из наших встреч, решений и заплаченной друг за друга цены. Пока Джун остаётся в Исыне, мы сможем найти дорогу домой.

— Наш инён, — тихо повторила Хара, посмотрев на Джуна.

Он выдержал её взгляд, затем перевёл его на Дохёна.

— Я буду ждать здесь, — произнёс Джун, и его пальцы сомкнулись на красной нити, которую протянула ему Сонджу.

Она подошла, а каждому и повязала на кисть по кусочку нити от мотка в руках Джуна. Дохён посмотрел на вторую нить, появившуюся на его руке.

— Не двигайся с места, — сказал он Джуну.

— Не двинусь — ответил тот и встал возле каменного столба, обозначавшего край святилища. Дохён вспомнил, как с такой же решительностью бывший кумихо согласился пойти за Харой.

Сонджу подняла ёрён. Первый звон прошёл по камням и исчез в земле, второй отозвался тяжёлым гулом из глубины Инвансана, а после третьего воздух почему-то наполнился запахом мокрого базальта. Сияющего разлома, как на Халласане, не возникло: ночь начала терять глубину, звёзды поблекли, огни Сеула потянулись длинными полосами, а сосны распались на два наложенных друг на друга силуэта.

Дохён почувствовал границу раньше, чем увидел её: после посвящения она отзывалась натяжением под рёбрами и болью вдоль старых шрамов. Рядом проступало пространство, не принадлежавшее ни Исыну, ни Чосыну, — древний предел, на котором установили Колесо Судьбы.

— Сейчас, — произнесла Сонджу и взяла Дохёна за руку, Хара коснулась его плеча, и они одновременно шагнули вперёд.

На мгновение земля исчезла. Дохёна не потянуло вниз и не выбило воздух из лёгких, как при прежнем переходе: мир просто сместился на многовение. За спиной всё ещё горел ночными огнями Сеул, но его свет больше не достигал площадки, а Джун остался по другую сторону прозрачной серой завесы, неподвижный и живой, с красной нитью, обёрнутой вокруг ладони.

Перед ними вращалось Колесо Судьбы.

Огромный круг из слоёв потемневших знаков уходил в глубину горы, и каждый медленный поворот отзывался в камнях противным скрежетом. Через середину печати проходила трещина: она пересекала знаки Пэкхвы и исчезала возле центра, откуда просачивалась тьма, густая, как дым от погасшего огня. Коснувшись земли, чёрные нити превращались в тени и ползли к застывшим деревьям, кора возле корней серела, а хвоя осыпалась, не долетая до камней.

Ильгун стоял перед Колесом и ждал их.

На его лице больше не было золотых линий Пэкхвы. Кожа выглядела человеческой, тёмная одежда не колебалась от движения силы, а тень лежала у ног плотным пятном и двигалась сама по себе: пока токкэби смотрел на Хару, она вытянулась к Колесу, коснулась трещины и раскрыла её ещё немного.

— Вы всё-таки вернулись, — произнёс Ильгун, и его взгляд медленно прошёл от Сонджу к Дохёну, затем задержался на Харе. В голосе слышалось удовлетворение хозяина, увидевшего гостей на предназначенных им местах. — И даже привели того, кому смерть однажды показалась свободой. Жаль, что он не решился войти.

Хара шагнула к токкэби. Дохён вровень двинулся вместе с ней.

— Мы пришли забрать то, что принадлежит мне, — сказала Хара: её лицо побледнело, но голос не дрогнул.

Ильгун чуть наклонил голову, и снисходительная улыбка тронула его губы.

— Ты до сих пор называешь своим то, что сама отдала? — спросил он, разглядывая. — Люди удивительно дорожат потерянным лишь после того, как оно перестаёт им принадлежать.

Тень поднялась по его ногам, закрыла человеческое тело, и лицо дрогнуло, словно отражение на воде. На один короткий миг Дохён увидел красивого мужчину с резкими, слишком правильными чертами, затем кожа треснула, а из-под неё проступило то, что однажды уже едва не убило его у Колеса.

У Ильгуна было три лица.

Первое принадлежало лжецу: рот рассекала изломанная улыбка, растянувшаяся до ушей. Второе было лицом бледного безглазого ребёнка, чьи губы шевелились, выпуская десятки чужих голосов. Третье напоминало зверя: искажённая морда скалилась, густая чёрная слюна стекала с клыков и исчезала прежде, чем коснуться земли. Когти вытянулись крюками, тело запульсировало тьмой, а вокруг него закружились оборванные судьбы, искривлённые души и осколки воспоминаний, в которых отражались чужие лица.

В прошлый раз Дохён увидел истинный облик Ильгуна лишь тогда, когда печать уже рушилась, а собственное тело перестало ему повиноваться. Теперь сила хранителя поднялась внутри прежде, чем страх успел сжать горло. Граница отозвалась на его присутствие, знаки на кымганчжо вспыхнули один за другим, и Дохён почувствовал, как оружие узнаёт человека, наконец принявшего своё место.

Он обнажил клинок и шагнул вперёд, заслоняя Хару.

— Чосаннимэ ирымыро нанын норыль кымханда! — выкрикнул Дохён, вкладывая в знакомые слова силу рода и право хранителя запрещать тьме переступать установленный предел.

Свет сорвался с лезвия широкой дугой. Ильгун вскинул когти, три его лица одновременно исказились: одно рассмеялось, второе заплакало, третье разинуло пасть, но Дохён уже бросился вперёд. Под ногами дрогнули камни, кымганчжо рассёк первую тень, затем вторую, входя в сущность токкэби глубже.