— Ладно, идём, — сказал Селихов. — У нас ещё много дел.

Надир сидел на холодном камне и смотрел на дорогу.

Рассвет следующего дня только-только разгорелся, и небо на востоке было розовым. Казалось почти прозрачным.

Воздух был колючим, влажным от ночной росы, и Надир плотнее закутался в плащ-палатку. Винтовка его лежала на коленях, старая, но ухоженная, снабжённая боевыми патронами для охоты на людей. Он машинально провёл пальцами по цевью — дерево было гладким, отполированным годами.

Кара-Тар лежал у его ног, положив морду на лапы. Перевязанная лапа явно всё ещё болела, но пёс держался спокойно. Ак-Тар сидел чуть поодаль, на краю скального выступа, и смотрел вниз, в долину. Его уши то вставали торчком, то прижимались к мохнатой голове — он слушал лес.

Рядом, на корточках, сидели Рашид и старый Фарук. У их ног стояла плетёная клетка с почтовыми голубями. Птицы тихо ворковали, перебирая лапками по прутьям.

Рашид время от времени зевал и тёр глаза — ночь была долгой, а сон — коротким. Фарук не спал вовсе. Он сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел на дорогу.

Они втроём были разведкой — группой, которую Селихов ещё вчера направил в горы, чтобы они могли засечь приближение противника и вовремя предупредить кишлак о том, что Карим-Паша близко.

Однако разум Надира занимала отнюдь не эта важная задача.

Надир думал о том, что творится внизу, в кишлаке. О том, как Селихов собирает людей — шурави и пуштунов, — как готовит оборону, как ходит от дома к дому, договариваясь с каждым, кто ещё колеблется.

Он думал о том, что этот русский прапорщик с холодными глазами и тихим голосом сделал то, чего он, Надир, не смог бы. Он объединил людей. Дал им надежду.

Да, Надир был уверен, что не смог бы того, что получилось у этого молодого советского солдата. Ведь сам он был способен лишь на то, чтобы долгие годы лелеять и взращивать в душе лишь одно желание — желание отомстить.

Носил это желание в себе, как раскалённый уголь. И оно грело его. Но сейчас этот уголь остывал. И от этого в груди было странно. И непривычно пусто.

К нему подсел Хакимджан. Старик двигался медленно, с трудом сгибая больные колени. Он опустился на камень рядом с Надиром и долго молчал. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, но глаза — красные от бессонницы и слёз.

— Твой сын, — тихо проговорил Надир. — Азиз. Прими мои глубочайшие соболезнования. Да направит Аллах его душу.

— Спасибо, — ответил старик горько. — Мне жаль, что я не был рядом, когда он умирал. Азиз был своевольным человеком. Пусть и смелым. Теперь я могу молить Аллаха только о том, чтобы хотя бы после смерти он обрёл покой.

Надир кивнул. Он не знал, что сказать, и просто смотрел на дорогу. Хакимджан тоже молчал. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом, будто сам с собой.

— Ты пришёл сюда, чтобы отомстить?

Надир внутренне вздрогнул. Почувствовал, как под ложечкой засосало. Первые мгновения он не хотел отвечать. Потом проговорил:

— Абдул-Хаким сделал ужасную вещь. Он заслуживает смерти.

Хакимджан нахмурился. Глянул на Надира тяжёлым взглядом.

— Но… Но теперь уже я не знаю, — признался вдруг Надир. — В последнее время мне кажется, что всё на свете теряет смысл.

Некоторое время они просто сидели молча. Ветер гулял в скалах. Надир видел, как колышутся кроны и верхушки деревьев. Отсюда, с высоты, лес казался живым, дышащим и постоянно двигающимся существом. Казалось, у него даже есть собственная воля.

«Захочет ли он пропустить врага? — подумал почему-то Надир. — Захочет ли помочь нам? Или же он останется безразличным к судьбам маленьких, безразличных ему людей, которые копошатся вокруг?»

— Я тоже мстил когда-то, — проговорил вдруг Хакимджан, вырвав Надира из собственных мыслей. — В молодости. У моего отца была вражда с другим родом. Они убили его. Я долго ждал. А потом убил того, кто это сделал. Думал — станет легче. Но не стало. Тогда я убил ещё одного. Его брата. И ещё одного. Я отомстил всем, кому хотел.

Он замолчал. Надир слушал.

— И что? — спросил старик сам себя. — Моя душа не стала спокойнее. Мой отец не вернулся. Всё осталось как было. Только крови стало больше.

Надир почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он подумал о лекаре. О том, как вошёл в его дом. Как схватил его за грудки. Как выхватил нож. Как Селихов встал между ними. Как лекарь теперь лечит раненых, помогает готовиться к бою, стоит рядом с теми, кто будет драться.

И тогда Надир понял: если бы он убил его тогда, ничего бы не изменилось. Племя не воскресло бы. Отец не вернулся бы. Только крови стало бы больше.

Он не простил лекаря. Но он больше не хотел его убивать. Этого было достаточно. Для начала — достаточно.

— Я понимаю, — сказал Надир тихо.

Хакимджан посмотрел на него. Долго, пристально. Потом кивнул. И больше они не сказали.

Солнце поднялось выше. Дорога внизу была пуста. Птицы пели в лесу. Где-то далеко лаял шакал.

Надир сидел и смотрел вдаль, и чувствовал, как внутри его что-то медленно, неохотно отпускает.

Он думал о том, что Селихов, сам того не зная, дал ему то, чего он не мог найти сам. Это не была месть. Даже не была справедливость. Но невзгоды и опасности, которые ходят бок о бок с этим шурави и в которые по доброй воле втянул себя Надир, показали ему — нужно идти дальше. Нужно стоять до конца и не зацикливаться на прошлом. Если, конечно, ты хочешь жить.

И после всего того, что прошёл Надир вместе с Селиховым за эти дни, перед лицом опасности, которую ещё только предстоит преодолеть, Надир понимал — он хочет жить.

Понимал — в слепой мести, на фоне всего этого, нет никакого смысла. Понимал — мстить он теперь не хочет.

Надиру вдруг захотелось поблагодарить Хакимджана. Просто сказать «спасибо», пусть даже тот не поймёт, за что. А потом, когда он вернётся, когда всё закончится — поблагодарить и Селихова.

— Хакимджан, — позвал Надир негромко.

Старик обернулся.

— Да?

— Я…

Внезапно Кара-Тар поднял голову. Его уши встали торчком. Он зарычал — низко, утробно. Ак-Тар тоже подобрался. Надир мгновенно повернул голову. Всмотрелся в дорогу. Там, внизу, среди деревьев, мелькали тени. Всадники. Они двигались медленно, осторожно, осматривая местность. Их было пятеро.

— Люди Карима-Паши, — проговорил Фарук, привставая и вглядываясь вниз. — Конный разъезд.

— Помоги нам Аллах, — выдохнул Рашид.

— Голубя, — тихо сказал Надир и обернулся к Рашиду. — Быстро. Нужно предупредить Селихова.

Колонна встала. Грузовики и пикап упёрлись в массивный завал из поваленных деревьев, и теперь вся колонна замерла на лесной дороге, будто наткнувшись на невидимую стену.

Водители вышли из кабин, принялись курить, перебрасывались короткими фразами. Моджахеды спешились, расселись по обочинам, кто-то достал лепёшки, кто-то просто лёг на траву, прикрыв лицо чалмой от солнца.

Все ждали приказа.

Карим-Паша стоял у головной машины и разглядывал завал. Его лицо было спокойным. Деревья были свалены умело: стволы перекрещены, ветки переплетены так, что не растащишь по одному. Тот, кто это сделал, потратил немало времени, чтобы качественно перекрыть дорогу. И он явно знал, что делает.

Карим-Паша обернулся. Грейвз уже шагал к нему, и по его походке, быстрой и резкой, Карим-Паша сразу понял, что разговор будет неприятным.

— Какого чёрта мы стоим? — Грейвз остановился в шаге, и его голос прозвучал громче, чем следовало. — Каждая минута промедления — это шанс для шурави уйти. Вы это понимаете? Может, вся эта западня и сделана ими, чтобы выиграть время унести отсюда свои задницы! Рисковать мы не можем!

Карим-Паша холодно посмотрел на него. Грейвз был в чапане и чалме, но даже в этой одежде выглядел чужим. Слишком гладко выбрит. Слишком дорогие очки. Слишком много злости в голосе для человека, который должен сохранять хладнокровие.