Отец был хитёр. Не давал перевести внимание на проблему оружия. Всегда возвращался к вопросу о плате за ранение сына. Ну ничего. У меня были мысли, как можно отбрехаться.

Но не успел я и рта открыть, как вперёд меня вышел Саша.

— Я ударил его! — крикнул он. — И если нужно — оплачу!

— Молчи, — сжал я зубы, — молчи, дурак…

— Ты был прав, — глянул на меня Саша. — Мне не стоило…

— Нельзя идти у них на поводу, — покачал я головой. — Неужели не понятно?

Отец парня что-то крикнул лекарю. Тот обернулся, открыл было рот, но я схватил его за рукав.

— Молчи, — покачал я головой.

— Он просит перевести…

— Скажи, что мы обсудим всё не здесь. И только с глазу на глаз. Понял?

Абдул-Хаким хотел было что-то мне сказать, но не успел.

В толпе кто-то закричал, и какой-то старик пробился к нам сквозь остальных зевак. За собой он тащил пацана. Одного из тех, кто был на мельнице. Пацан почему-то прихрамывал.

Старик принялся что-то нам кричать.

За ним вышел и третий мужчина, помладше. Он был один, но тоже орал во всё горло.

— Они говорят, — промямлил лекарь, — что их детей тоже побили. Что и им тоже нужно заплатить.

Я глянул на сконфузившегося Сашу.

— Спасибо, Абдул-Хаким, — проговорил я, не сводя с брата глаз. — Это я понял и без перевода.

От автора:

Лучший адвокат умер после победы в суде и очнулся Аркашкой — писарем, чьё наследство уже делят за его спиной.

https://author.today/reader/608254

— Это не очень-то справедливо с твоей стороны, Селихов, — ехидно проговорил Стоун, когда я снял его кляп. — Надира ты сунул в тёплый сарай. А меня куда?

Взглядом он указал на небольшой хлев, стоящий чуть поодаль.

— А меня под этот дурацкий навес. А тут ночью, между прочим, было холодновато.

Сидя на корточках, я устроился прямо на земляной пол навеса. Навес был низенький, с ветхой соломенной крышей. И по всей видимости, лекарь его совершенно никак не использовал в хозяйстве. Судя по тому, что он был обнесён низким заборчиком, здесь держали когда-то мелкую скотину. Однако ни козьи, ни овечьи копыта много лет не топтали земляной пол под старой крышей.

— Да? Холодно? — Я изобразил удивление. — Странно.

Стоун недоверчиво нахмурился. Потом повёл явно затёкшими плечами.

— Я просил Фокса перевести тебя в дом на ночь, — улыбнулся я. — Он, видимо, забыл.

— Ха-ха… Очень смешно, — поморщился Стоун. — Давай уже к делу. Раз ко мне соизволил подойти сам прапорщик Селихов, значит, дело важное. Не так ли?

— Ну, к делу так к делу, — проговорил я, утирая лоб. — Нужны твои услуги, Стоун.

Стоун хмыкнул.

— Да? Это какие же?

— Будешь переводчиком. Думаю, ты уже слышал о нашем маленьком конфликте с местными.

— О том, как твой брат избил афганского мальчика? Да-да, бойцы что-то такое говорили. И в чём суть?

— Так ты согласен? — кивнул я вопросительно.

Стоун вздохнул.

— Как интересно. Я уж думал, о старине Билли никто уже и не вспомнит. И до самого возвращения в лоно Советского государства мне придётся ходить с закрытым ртом и связанными руками. А я ведь…

— Взамен я тебя освобожу, — перебил его я. — Сможешь передвигаться свободно. И даже рот велю кляпом не затыкать.

— Как великодушно, — помолчав немного, проговорил Стоун.

Я заметил, что он смотрит не на меня, а куда-то над моим плечом. Обернулся. Увидел, как Харрис сидит на пне рядом с болтающими о чём-то Фоксом и Садыковым и мирно грызёт лепёшку, запивая её водой из мятой алюминиевой кружки.

— А ведь он мог убить тебя ночью, — сказал я не оборачиваясь. — Охраны рядом с тобой не было.

— Надо думать, намеренно, — поморщился Стоун.

— Ты думаешь, я бы позволил ему мстить? — Я обернулся и взглянул на Стоуна. — Думаешь, разрешил бы убить главного свидетеля по «Пересмешнику»?

Стоун пожал плечами.

— Харрис оказался поумнее тебя, — закончил я.

— Скорее… — Стоун сделал вид, что задумался. — Он не настолько амбициозен. — Потом американец вздохнул. — Не из наших. Не из атлантов. Не умеет брать судьбу в свои руки, и только и делает, что плывёт по течению…

— Давай без дурацких разглагольствований о сказочках, написанных советскими эмигрантами-интеллигентами, — поморщился я.

Стоун хмыкнул.

— И всё же ты действительно образованней, чем кажешься. В других обстоятельствах нам бы нашлось о чём…

— Ты согласен или нет?

Теперь Стоун, кажется, действительно задумался.

— А почему я? Почему не Надир или этот трясущийся, как лысая собачка, травник. Как там его?

Я не ответил сразу.

Для переговоров мне нужна незаинтересованная в их исходе сторона. Абдул-Хаким тоже будет участвовать. Но переводить я ему не дам. Не доверяю. А Надир… неизвестно, как поведёт себя отшельник, если снова увидит лекаря. Оставался только Стоун. А цээрушник, при всех его минусах, человек деловой. С ним всегда можно договориться.

— Тебе ли не всё равно? Ты поработаешь переводчиком, взамен получишь свободу. Что ещё тебе надо?

— Интересно, — Стоун улыбнулся. — Я понимаю, почему ты не доверяешь этому полусумасшедшему дружку лесных зверей. А что с лекарем? Неужто ты проникся слезливой историей Надира и воспылал неприязнью к лекарю? На тебя это не похоже.

— Лекарь знает больше, чем говорит, — уклончиво ответил я.

— Ах… Вот, значит, как, — Стоун поджал губы. Несколько секунд помолчал, обдумывая моё предложение. — Интересно-интересно… Ну хорошо.

Я кивнул и начал уже вставать.

— Но у меня есть ещё два условия, — поторопился проговорить Стоун.

Я выдохнул. Устроился обратно на место.

— Ты же понимаешь, что в крайнем случае я попрошу Надира. Если придётся.

— Понимаю, — быстро кивнул Стоун. — Потому условия пустяковые. Это… Скажем так, даже не условия… Просто пожелания. Bonuses, если угодно. Извини, не знаю, как это по-русски… Ты ведь, наверное, не знаешь, что такое…

— Я слушаю, — сказал я.

Стоун нахмурился. Вздохнул.

— Первое — я хочу постричься и побрить бороду. Эта чёртова шевелюра чешется так, что докучает сильней, чем заноза в заднице.

— Принимается, — кивнул я. — Я спрошу у Абдул-Хакима. У него должны быть бритвенные принадлежности. Что ещё?

— Верни мне оружие, Селихов, — Стоун помрачнел. — Мне не хотелось бы получить из-за угла…

— Нет, — покачал я головой.

— Это в твоих же интересах. Я…

— Я сказал, нет.

Стоун стал чернее тучи.

— Ну что ж… В таком случае извини. Я…

— Ну, на нет и суда нет, — я принялся подниматься. — Пойду к Надиру тогда. Бывай, Стоун.

Я встал и пригнул голову под невысокой крышей. Хотел было уже уйти, но Стоун, как я и ожидал, окликнул меня.

— Ладно, стой. Я согласен.

Я замер. Обернулся.

— Ну попытаться стоило, да? — дурашливо улыбнулся Стоун, пожав плечами.

Мечеть стояла в центре кишлака — небольшое глинобитное здание с невысоким минаретом.

Мы вошли через главный вход, пригнув головы. Внутри было тихо и прохладно. Молитвенный зал пустовал в этот час — только пылинки плясали в лучах света, пробивавшихся сквозь узкие окна.

Мулла провёл нас в комнату позади зала. Она была маленькая, с низким потолком, и свет здесь был скудный — одно крохотное окошко под самым потолком пропускало лишь узкую полосу солнца.

Пол застелен старыми коврами с выцветшим геометрическим орнаментом. Вдоль стен лежали плоские подушки для сидения. В углу стояла деревянная подставка с Кораном. Пахло сухой глиной, старым деревом и ещё чем-то — не то ладаном, не то сушёными травами.

Мулла опустился на ковёр у дальней стены, лицом к двери. Это был сухой, сгорбленный старик с жидкой седой бородой и глубокими морщинами, рассекавшими его лицо, как трещины старую глину. Глаза у него были тёмные, спокойные, и смотрели они не враждебно, но внимательно. Перед собой он положил старый посох, сделанный из тонкого сучка орешника.