Перестрелка продолжалась. С того берега бил пулемёт Громилы. С этого — отвечали духи. Пули свистели где-то высоко, и спереди и сзади трещали и хлопали выстрелы. Вспышки выхватывали из темноты рваные тени. Я не обращал на них внимания. Я достал нож.

В петлю челнока всё еще был продет трос. Он опутывал тело и ногу, мешал двигаться. Я начал резать.

Нож был острый, но верёвка — толстая, сплетённая из многих нитей. Каждое движение отдавалось болью в боку. Онемевшая от усилий рука дрожала. Я резал и считал: раз, два, три. Жилы лопались одна за другой.

«Зараза… В темноте не видно ни черта, — пришла в голову дурацкая мысль. — Надеюсь, правильный канат пилю. А то отрежу не тот. Потом засмеют».

На том берегу кричали. Я не разбирал слов. Только слышал голоса. Они были живы. Они всё ещё пытались меня вытащить.

Петля поддалась. Я перерезал последнюю жилу, и обрывок троса сполз по груди, освободил ногу, упал в пропасть. Я забросил вторую ногу на канат и повис, переводя дух. Ветер трепал волосы. Бок ныл. Руки дрожали. Но я держался.

Теперь нужно было перевернуться. Я схватился за очередную вертикальную верёвку, подтянулся и рывком перебросил корпус вверх. Сел на нижний канат. Он закачался. Меня снова потащило вправо, но я схватился за верхний. Да и страховочные оттяжки, которые держали с того берега, не дали упасть.

Я медленно, очень медленно потянулся на руках за верхний канат и нащупал ногой опору нижнего. И наконец смог забраться на оба. А потом — пошел.

Метр. Ещё метр. Руки скользили по старому, обветренному канату. Вертикальные верёвки мешали — приходилось перебирать их, обходить, перехватывать. Ветер бил в лицо. Сушил глаза и губы. Заставлял втягивать шею в плечи.

Но я шел.

Перестрелка затихала. Вспышки угасли. Духи, кажется, поняли, что я ухожу, и прекратили тратить патроны.

Я полз. Медленно. Неумолимо. Как машина. Переставлял руки. Подтягивал ноги. Дышал. Считал метры.

Страховачные веревки натянули. Третью, привязанную к остаткам челнока, тоже старались не тащить, а лишь держать в натяжении, чтобы я не сорвался.

Так я и сам не понял, как добрался до берега. Настолько я сосредоточился на движениях и том, чтобы бороться с ветром и не упасть, что не заметил — я уже добрался. Понял это лишь когда чьи-то руки схватили меня за плечо. Это был Громила. Его лицо было совсем близко — бледное в темноте, с выпученными от страха и напряжения глазами.

— Давай, Саня! Давай!

Он рванул меня к себе. Ещё чьи-то руки — Фокс, кажется, — подхватили за другую руку. Надир вцепился в предплечье. Меня схватили так, будто боялись, что, пусть я и прошел такой путь, но прямо сейчас еще могу сорваться и упасть в пропасть.

— Саня! Ты как⁈ Живой?

— Не ранили?

— На меня глянь!

— Пашка! — я услышал голос Саши.

— Тихо вы, ковчки, — проговорил я, аккуратно освобождаясь от схвативших меня рук. — Живой я. Живой.

— Па… Сашка… — Саша появился рядом. Глянул на меня, осекся. Прочистил горло. — Жив? — излишне скуповато и серьезно спросил он.

— Ну как видишь, — хмыкнул я. Потом стал медленно опускаться на землю, давая забитым мышцам отдых.

Сашка и Фокс попытались меня поддержать, но я их остановил.

— Нормально всё. Я сам.

— Вытащили! Ты гляди! Вытащили! — радовался Громила, схватив первого встречного сапера под мышку и трепая ему волосы своей большой пятерней.

— Товарища прапорщика так просто не убьешь, — хмыкнул Фокс, скрестив руки на груди.

— Скорее вы меня угробите, чем духи, — пошутил я.

Все вокруг рассмеялись.

— Кто из пулемета строчил⁈ — спросил я, вытянув шею.

Теперь все, кто был вокруг, вдруг замолчали. Громила, видя, что я смотрю на него, виновато отступил. Я увидел Горохова, сидевшего чуть поодаль и державшего на коленях пулемет.

Горохов на миг поднял на меня взгляд и тут же спрятал глаза.

— Объявляю вам благодарность, товарищ старший сержант, — проговорил я, поднимаясь. А потом добавил тише и с улыбкой: — Спасибо.

— Патронов всё. Нету, — как-то виновато сказал Горохов, прижимая пулемет к груди, словно ребенка.

— Да и черт с ними, — улыбнулся я.

— Хай теперь эту бандуру себе забирает! — рассмеялся Громила. — Заместо костыля! А мне автомат свой отдашь, понял⁈

— Пошел к чертовой бабушке, — разулыбался Горохов ему в ответ.

Пограничники и саперы, кто был рядом, дружно и немного нервно рассмеялись. Кто-то хлопнул меня по плечу. Кто-то спрашивал, не ранен ли я. Я не отвечал. Просто стоял, вслушиваясь в гудение собственных мышц.

Я был живой. Пока ещё живой.

Фокс принялся было помогать мне с узлами челнока, но я его остановил:

— Потом, Артем.

Я отстранил чью-то тянущуюся ко мне руку. И пошёл.

Надир стоял у края, там, где кончалась скала и начинался пологий спуск к тропе. Стоял так, будто сторонился всеобщего нервного веселья, что почувствовали остальные после боя.

Он видел, что я иду к нему. И не сдвинулся с места. Только подобрался, как зверь перед прыжком. Волкособы зашевелились у его ног. Ак-Тар поднял голову. Кара-Тар зарычал — тихо, предупреждающе.

Я с ходу схватил Надира за грудки. Рванул на себя. Он не сопротивлялся. Только поднял руку, приказывая псам не вмешиваться. Ак-Тар утробно зарычал. Кара-Тар еще и гавкнул. Оба напряглись, но остались на своих местах.

— Ты солгал? — холодно проговорил я.

— Саша…

— Когда они схватили тебя, — я смотрел ему прямо в глаза, — ты рассказал им, куда мы пойдём?

Смех тут же затих у меня за спиной. Никто будто бы не осмеливался издать ни звука, наблюдая за нами с Надиром.

— Клянусь, — он выдержал взгляд. — Я не говорил им. Ни про мост. Ни про кишлак. Ничего.

— Они нашли нас слишком быстро, Надир. Совершенно внезапно вспомнили про тропу, которой не пользуются много лет.

— Я не говорил, — повторил он. — Клянусь памятью моего племени. Клянусь Аллахом.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Где-то за моей спиной Громила что-то тихо сказал Фоксу. Тот не ответил.

— Я устал от того, что ты лжешь и не договариваешь, Надир, — сказал я.

Он выхватил нож настолько быстро, что единственное, что я успел сделать — это оттолкнуть его. Нож был тот самый, что Надир когда-то отдал мне, — с костяной рукоятью, в кожаных ножнах.

Отшельник оказался настолько ловок, что успел вытянуть его из ножен у меня за ремнем.

Пограничники тут же вскинули автоматы. Фокс тут же заорал: «Брось!» Гаврилов, Садыков, Зуев — стволы их автоматов вмиг уставились на Надира.

Волкособы вскочили. Кара-Тар оскалился. Ак-Тар припал к земле.

Мы с Надиром застыли друг напротив друга, уперлись взглядами.

— Я поклялся тебе, — проговорил он, а потом перехватил нож за клинок и протянул его мне рукоятью вперед. — Если считаешь, что я вру, — голос его едва заметно подрагивал, — убей меня прямо здесь. Я не сдвинусь с места. Я не подниму руки. Только скажи своим людям не трогать моих братьев.

Я молчал. Ветер трепал его арафатку. Надир смотрел мне в глаза и ждал.

Я опустил взгляд на нож. На лезвие, зажатое в голой ладони. Потом снова глянул на Надира.

— Убери, — сказал я.

Надир медленно опустил нож. Пограничники нехотя убрали автоматы. Громила выдохнул. Волкособы успокоились.

Я отвернулся. И встретился взглядом с Астафьевым. И задумался.

Лейтенант стоял у скалы. Бледный. Растерянный. Смотрел то на меня, то на Надира, то на остальных пограничников.

Я вздохнул.

— Товарищ лейтенант, — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы видели, как погибли ваши люди?

Я стоял и смотрел на Астафьева.

Ветер трепал волосы, забирался под одежду, холодил мокрую от пота спину. После переправы тело ещё не отошло — руки болели, бок ныл, страшно трещала голова. Оман, который я пил несколько часов назад, уже почти перестал действовать, и теперь меня накрывало тупой, тяжёлой усталостью.