Лекарь взял капсулу. Пальцы его тут же задрожали. Он отломил крышку. Достал тонкий листок бумаги, свёрнутый в трубочку. Развернул.

Почерк был знакомым — мелкий и аккуратный. Всего несколько строк. Лекарь пробежал их глазами. Лицо его побелело.

— Что там? — спросил кафтарбоз.

— Меня вызывают, — прошептал лекарь. — В Дашти-Арча. Срочно.

— Карим-Паша?

Лекарь кивнул. Он смял бумагу в кулаке. Рука его по-прежнему дрожала.

— А шурави? — кивнул птичник на дувал, за которым сидел Фокс.

Лекарь сглотнул. Быстро, почти паническим движением обернулся и глянул на кафтарбоза.

— Они не должны ничего знать…

— И как ты скроешь это? — удивился и развёл руками птичник.

— Не знаю, — нервно выдохнул Абдул-Хаким. — Ещё не знаю…

Когда мы собрались идти к Хаджи, солнце уже начало клониться к горам.

Жара спадала, но воздух всё ещё был сухим и горячим, как из печи.

Проводник — пожилой афганец с жидкой бородой и бельмом на левом глазу — ждал нас у входа в мечеть. Мулла, видимо, выбрал его не случайно: старик был немногословен, мрачен и явно не горел желанием с нами идти. Но просьба муллы есть просьба муллы. Деваться от неё некуда.

Я взял с собой Сашу и Стоуна. Саша шёл молча, с автоматом на плече. После всего, что случилось, он старался не попадаться мне на глаза, но когда я сказал, что иду к Хаджи Абдулле и беру его с собой, он просто кивнул.

Не возражал и не задавал вопросов, даже когда я рассказал ему, что задумал. Видимо, он понял, что совершил ошибку. Что зря не послушал меня и от этого чувствовал теперь вину. Понимал, что теперь ему выпал шанс всё исправить. Или, по крайней мере, попытаться.

Стоун же выглядел так, будто был в своей стихии. Он шагал рядом со мной, разминая затёкшие плечи, и насвистывал какую-то песенку. После заседания он пребывал в отличном настроении.

— Знаешь, Селихов, — сказал он, не переставая улыбаться, — я начинаю привыкать к местному колориту. Может, перееду сюда, когда всё закончится. Открою своё дело. Буду торговать коврами.

Я хмыкнул глупой шутке Стоуна.

— А что? У меня всегда имелась коммерческая жилка, — похвалился он.

— Когда встретишься с КГБ, — проговорил я спокойно, — я советую тебе засунуть свою жилку поглубже в задницу. Тебе же будет лучше.

— Скучный ты человек, прапорщик, — рассмеялся Стоун.

Я не ответил.

Дом Хаджи Абдуллы стоял на другом конце кишлака. Мы шли по пыльным улицам, и местные провожали нас настороженными взглядами.

После заседания муллы новости разлетелись быстро: шурави оправдали, отцы лгали.

Кто-то смотрел на нас с облегчением, кто-то — с затаённой злобой. Я не пытался разобрать, кто есть кто. И я украдкой наблюдал за последними.

Судя по всему, молодых и более-менее крепких мужчин в кишлаке было немного. Но наберётся достаточно, если они решат что-нибудь учудить.

И, как и ожидалось, злее всего на нас смотрела именно молодёжь.

Проводник остановился у высокого дувала. Калитка была железная, крепкая, и даже с металлическим засовом.

Дом Хаджи Абдуллы выглядел добротно: глинобитные, свежепобелённые стены, крыша ровная и без провалов. Никакой грязи во дворе. Никакого хлама. Везде царит порядок. Сразу видно, что здесь живёт человек, привыкший к дисциплине.

Проводник что-то крикнул через забор. Через минуту калитка открылась, и на пороге появился сам Хаджи. Он был всё так же мрачен. Окинул нас взглядом — меня, Сашу, Стоуна. Задержался на проводнике.

Хаджи Абдулла не выглядел удивлённым. Возможно, знал, что мы придём, и, скорее всего, был готов к подобному повороту событий.

Перебросившись со стариком несколькими фразами, он наконец отступил в сторону и жестом пригласил нас войти.

Мы вошли. Внутренний двор был чистым, выметенным. У стены стояла деревянная скамья. Рядом — небольшой арык. В углу двора, под навесом, сидел Наджибулла. Он поднял голову, увидел нас — и тут же опустил. Его лицо, казалось, опухло ещё сильнее. Саша посмотрел на него, и я заметил, как мой брат на мгновение сжал зубы.

Хаджи провёл нас в дом. Внутри было прохладно. На полу — старые, но чистые ковры. На стенах — несколько выцветших фотографий в рамках. Женщина на одной из них — видимо, жена. Однако признаков присутствия женщины в доме я не заметил.

Хаджи, тем временем, перехватил мой взгляд, но ничего не сказал.

Мы расселись на подушках. Стоун устроился слева от меня, Саша — справа. Хаджи сел напротив. Проводник остался стоять у двери, но Хаджи Абдулла быстро сказал ему что-то на дари. Старик почтительно поклонился. Тогда Хаджи строго крикнул своего сына. Мальчишка как штык появился в дверях, и Абдулла что-то сказал ему. Судя по тому, что мальчик почтительно указал старику, куда идти, Абдулла попросил мальчика проводить старца до калитки.

— Благодарю, что принял нас, — начал я.

Хаджи выслушал Стоуна, который перевёл мои слова. Потом открыл рот и ответил. По-русски.

— Мулла попросил, — сказал он мрачно. — Я не мог отказать.

Стоун удивлённо вскинул бровь. Саша замер. Я не показал своего удивления.

— Ты говоришь по-русски, — лишь отметил я.

— Говорю.

— Почему ты скрывал это?

Хаджи посмотрел на меня. Его глаза были холодными.

— А по-твоему, молодой шурави, я сию же минуту должен был вывалить вам всё о себе?

— Нет, — покачал я головой и, хмыкнув, глянул на Стоуна. — Но ты бы избавил меня от общества этого болтуна.

Стоун вздохнул и закатил глаза. Хаджи Абдулла хмыкнул тоже.

Ну что ж. Это объясняло многое. Он сидел на заседании и слышал всё, что мы обсуждали. Он понимал каждое слово.

— Тогда разговор пойдёт быстрее, — сказал я. — Мой брат хотел кое-что сказать тебе.

Саша поднял голову. Я видел, как он борется с собой.

— Я… — он запнулся. Потом ненадолго закашлялся, прикрывая рот рукавом. Когда закончил и извинился, то продолжил: — Я погорячился. Там, на мельнице. Я не должен был бить твоего сына, Хаджи Абдулла. Я был зол. Но это не оправдание. Я прошу прощения.

Хаджи долго смотрел на него. Очень долго. Потом перевёл взгляд на меня.

— Я услышал его, — сказал он. — Но это не вернёт моему сыну здоровое лицо.

— Верно, — я кивнул. — Поэтому мы здесь. Я хочу предложить тебе плату. У нас нет ни денег, ни имущества. Но мы можем отработать ущерб.

Хаджи нахмурился. Я продолжил:

— Я и мой брат будем помогать тебе по хозяйству несколько дней. Чинить дувал. Носить воду. Всё, что скажешь. По крайней мере, пока мы здесь. Пока наши раненые не встанут на ноги.

Хаджи молчал. Пальцы его левой руки, лежавшей на колене, чуть сжались. Я видел, как он напряг челюсть, как желваки заходили на его лице. Он понял. Несомненно, всё понял.

Прекрасно отдавал себе отчёт в том, что моё предложение не было помощью. Не было платой. Это был надзор. Я хотел, чтобы он всегда был у меня на виду. Чтобы я мог среагировать, если он что-то задумает.

— В этом нет нужды, — сказал он. — Я не держу зла. Твой брат извинился. Этого достаточно.

— Это вопрос чести, — возразил я. — Ты уважаемый человек. Твой сын пострадал. Я не могу уйти, не заплатив долг. Слова — это только слова. А дело — это дело.

— У меня нет работы для вас, — резко бросил Хаджи Абдулла.

— Работа всегда найдётся, — возразил я.

Он смотрел на меня. Я смотрел на него. Между нами висело напряжение — холодное, как вода в колодце. Мы оба понимали, какую игру ведёт каждый из нас. И ставка в ней — безопасность моих людей.

— Я понимаю, Хаджи Абдулла, — сказал я негромко, но даже излишне холодновато. — Ты зол. Ты не согласен с решением муллы. Ты считаешь, что мы оскорбили тебя и твой дом.

Он молчал.

— Мы уйдём, — продолжал я. — Как только сможем. Мы не хотим проблем ни для себя, ни для вашего кишлака. Мы пришли с миром и уйдём с миром.

Я холодно заглянул Хаджи в глаза. И договорил свою мысль: