— Догадался? — Сабир снова не удержался и фыркнул. — Человек не может догадаться о засаде, которую никто не выдал!

Хаджи медленно повернул голову и посмотрел на Сабира. В его взгляде не было злобы, но было что-то другое — тяжёлое, холодное, словно кусок свинца. Сабир осёкся.

— Ты считаешь, что я выдал засаду? И зачем же? — внешне спокойно проговорил Хаджи.

— Я… — замялся молодой пастух, снова, видимо, осознавая, что перегибает, — я не имел этого в виду, уважаемый Хаджи…

— Никто ничего не выдавал, — покачал головой Хаджи Абдулла. — Просто у нас не получилось.

— У нас всё равно оставался шанс, — покачал головой Тарик. — Нас было больше. Они бы не успели…

— У них были автоматы, — перебил его Хаджи Абдулла. — У нас — только ножи. Если бы мы напали, они бы перестреляли нас раньше, чем мы сделали бы и три шага.

— Но… Но как же⁈ — не унимался Сабир. — Получается, всё было зря? Получается, ваша идея не сработала, Хаджи⁈

— Замолчи, — одёрнул его потерявший терпение Фарук. Голос у него был тихий, но все замолчали. — Ты не видел того, что видел он. И что видел я.

Сабир, который в тот раз первый убежал с места засады, перевёл взгляд на Фарука. Тот сидел, опустив веки, и продолжал перебирать чётки.

— Что ты видел? — спросил у Фарука Тарик.

— Я видел, как этот шурави подошёл к зверю, — сказал Фарук. — Волк рычал на Хаджи, на нас, но когда шурави приблизился, он затих. Он позволил ему разжать капкан голыми руками. Он прижался к его ноге, как ягнёнок. Я видел это своими глазами.

Сабир скривился.

— Это просто зверь. Он был напуган. Он не тронул бы никого, кто подошёл бы медленно!

— Ты так думаешь? — Фарук поднял глаза. — Ты знаешь, что говорят о волках? Волк — особый зверь. Опасный, но особый. Его создал Аллах, чтобы напоминать людям о том, что сила не всегда побеждает мудрость. Волк умён. Он видит то, чего не видим мы. И если волк признал этого человека и не тронул его, это не просто случайность.

— Это суеверия, — бросил Сабир. — Неужели вы верите в сказки, Фарук?

— Я верю в Аллаха, — ответил Фарук спокойно. — И в его мудрость. А Аллах посылает знаки тем, кто умеет их читать.

Сабир встал. Его лицо было красным от злости.

— Если вы боитесь, я пойду один, — сказал он. — Я пойду к Карим-Паше и расскажу ему всё. Где шурави. Сколько их. Чем вооружены. Может быть, он хотя бы оценит это.

— Ты хочешь привести их в кишлак? — спросил Тарик. — Ты понимаешь, что в таком случае здесь будет бой? Что пострадают наши дома? Наши семьи?

— Лучше бой, чем терпеть этих чужаков, — отрезал Сабир. — Мой брат погиб от рук шурави! Я не буду сидеть и ждать, пока они уйдут безнаказанными!

Он развернулся и пошёл к двери. Тарик, поколебавшись, двинулся за ним. У порога он обернулся и посмотрел на Хаджи. Во взгляде Тарика был упрёк. Но он ничего так и не сказал. Дверь за ним закрылась.

В доме стало тихо. Лишь Фарук, самый старший среди всех них, уважаемый в кишлаке человек, продолжал перебирать чётки. Хаджи сидел неподвижно.

— И что же ты намерен делать теперь, Хаджи? — спросил он хрипловато. — Мы пошли за тобой, когда ты попросил. Торопились идти за тобой, чтобы перехитрить шурави. И теперь на этой скорбной неудаче всё кончится?

Наджибулла, сидевший в мужской комнате настолько тихо, будто его тут и не было, вдруг поднялся. Он хотел было уйти. Может, захотел воды. Может, ему нужно было облегчиться.

Но Хаджи Абдулла резко, очень громко хлопнул себя по бедру. Наджибулла аж вздрогнул и тут же уселся на место.

Хаджи Абдулла, казалось, не замечал своего сына. Не замечал ни до, ни после этого оглушительного хлопка.

Фарук несколько неловко кашлянул.

Хаджи не заметил и этого. Он наконец встал. Подошёл к сундуку, что стоял в углу. Откинул крышку. Достал старый боевой кинжал в потёртых кожаных ножнах. Пусть кинжал был старый, но Хаджи знал — его лезвие очень острое, чистое и готовое к бою.

— Я не знаю, знак это или случайность, — сказал он негромко. — Но я знаю, что этот человек не прост, — он замолчал. Спустя пару мгновений сказал решительно: — Всё. Хватит прятаться.

Потом обернулся к Фаруку.

— Сегодня до заката я решу всё сам.

— Нужно уходить! Нужно однозначно уходить! — проговорил лейтенант Астафьев, когда я закончил излагать суть дела.

Я собрал всех в доме лекаря через час после того, как Абдул-Хаким рассказал мне о письме. Молчание больше не имело смысла. Каждый из моих людей должен был знать, что нас ждёт, и каждый должен был решить для себя, что делать дальше. Я собирался им в этом помочь.

Конечно, мы и так знали, что рано или поздно Карим-Паша придёт за нами. Но предполагать и знать точно — вещи несравнимо разные.

И теперь мы знали. А это означает — нужно спланировать, как нам действовать дальше.

Люди расселись кто где.

Громила боком полулежал на топчане, подпирая голову локтем и стараясь не тревожить раны на спине. Я видел, что даже такая поза приносит Громиле болезненные неудобства. Однако боец терпел. Лицо его было напряжённо сосредоточенным. И сложно сказать — в боли ли дело, или же в том, в каких обстоятельствах мы оказались.

Горохов устроился рядом, вытянув больную ногу. Костыли стояли у стены, и он то и дело косился на них. Саша сел справа от меня, Фокс привалился плечом к дверному косяку. Надир, уже без верёвок, но всё ещё растирающий затёкшие запястья, сидел на корточках у очага. Стоун и Харрис расположились у дальней стены. Лейтенант Астафьев стоял, скрестив руки на груди. Он всегда стоял, когда нервничал. Лекарь пристроился у входа, словно в любую минуту готов был выскользнуть за дверь.

Астафьев обвёл всех взглядом. Никто, кажется, не торопился отвечать ему. Бойцы поглядывали на командира сапёров с каким-то угрюмым равнодушием.

— Ну что вы молчите? — даже как-то возмущённо спросил он. — Разве я не прав? Идти нужно прямо сейчас. Пока эти… — он запнулся, подбирая слово, — пока местные не ударили нам в спину. Карим-Паша придёт, и они нас сдадут. Всех до единого.

Он замолчал. Снова посмотрел на бойцов, как бы ища поддержки.

— Тогда нам всем конец, разве не понимаете⁈

Я молчал, наблюдая за реакцией остальных. В какой-то момент встретился взглядом со Стоуном. Американец вздохнул и вдруг заговорил:

— Сдадут.

Он сидел, вытянув ноги, и говорил с ленцой, но глаза у него всё равно оставались привычно холодными.

— Я бы на их месте сдал, — пожал он плечами. — Прагматичный выбор.

Стоун поймал мой взгляд. Хмыкнул.

— А ты бы сдал, Селихов? А? Будь ты на их месте?

— Я спрашиваю вашего мнения о том, — ответил я ему холодно, — как ситуацию видите вы. Об афганцах мне и так всё ясно.

На самом деле, целью моей было не понять, что именно делать, а уловить настроение бойцов. Распознать, готовы ли они к противостоянию, которое нам предстоит. Или же нет.

Стоун усмехнулся и продолжил:

— Мы не знаем, сколько у Карим-Паши людей. Может, тридцать. Может, пятьдесят. А сколько нас? Горстка, почти половина из которых ранены. — Он кивнул на входную дверь. — Уйти сейчас — значит получить шанс на выживание. Остаться — значит положиться на милость судьбы и вот этих вот. — Он обвёл рукой комнату, явно имея в виду и лекаря, и Надира, и весь кишлак.

Когда Стоун закончил, в комнате повисла мрачная тишина. Правда, висела она недолго. Саша, сидевший рядом со мной, подал голос. Он говорил тихо, но твёрдо.

— Я тоже считаю, что нужно уходить. Здесь мы как в мышеловке. Если нас окружат, выйти уже не сможем. А если уйдём сейчас, у нас будет фора. Может, успеем добраться до советской зоны ответственности прежде, чем они нас догонят.

— До нашей зоны три дня пути, — глухо проговорил Горохов. — С моей ногой и с Громилой — все пять. Конница догонит нас к вечеру первого дня. И перестреляет, как куропаток. Хорош план, ничего не скажешь.

Громила закашлялся и сплюнул в тряпку. Потом, морщась, с трудом попытался подняться, чтобы сесть. Фокс было кинулся ему помочь, но Громила показал снайперу руку в останавливающем жесте. Потом с трудом уселся, зашипел от боли.