— Понял, — не сразу ответил Саша.

— Хорошо. Я рассчитываю на вас. Будьте начеку.

Ничего не ответив, Саша кивнул.

Тогда я направился к площадке, на которой уже ждал Хаджи Абдулла. По пути я расстегнул ремень, вынул из ножен свой нож. Отбросил ремень в сторону, и кто-то из саперов тут же подобрал его.

— Эй, Дагдар! — крикнул мне Стоун вдруг.

Я обернулся.

— Надери ему задницу как следует!

— И от меня добавь, — выкрикнул Горохов, неловко переминаясь с больной ноги на здоровую.

— И от меня, — кивнул Фокс.

— Добавлю, — улыбнулся я. А потом зашел на площадку.

Хаджи стоял напротив, держа клинок в низко опущенной руке. Он до сих пор не встал к бою. Просто застыл и странно смотрел на меня.

— Дагдар? — шепнул кто-то из местных.

— Дагдар…

— Дагдар.

По толпе покатился рокот: где-то удивленный, но в основном насмешливый. Один афганец даже громко рассмеялся.

— Как тебя назвал этот шурави? — спросил вдруг Хаджи, не сводя с меня взгляда.

— Дагдар. Это мой позывной.

Он хмыкнул.

— Слишком сильное имя для такого юнца, как ты.

— Уж какое дали.

— Дали? Я не поверю, что тебе его дали, — покачал головой Хаджи Абдулла. — Скорее, что ты назвался так сам, услышав красивую легенду, родившуюся в наших горах.

Он потрогал мизинцем свою щеку в том месте, где у меня был шрам.

— Одной только отметины мало, чтобы так назваться, — он усмехнулся снова и снисходительно покачал головой. — Твоя наглость не имеет границ, шурави.

— Ты будешь болтать или драться? — проговорил я и сгорбился, подняв нож.

Хаджи медленно повел плечами, разгоняя застоявшуюся в мышцах кровь. Потом столь же медленно принял боевую позицию. Поднял руки и молниеносным движением перехватил кинжал обратным хватом.

— Ну что ж, Дагдар, — сказал он насмешливо, — посмотрим, стоишь ли ты того имени, которое носишь.

Хаджи сдвинулся с места первым. Он медленно, пружинящими, мягкими шагами пошел полукругом, не сводя с меня своего холодного, сосредоточенного взгляда. Я не сдвинулся с места, наблюдая за ним и держа нож наготове.

Свой клинок — нож каруд Хаджи все так же держал обратным хватом. Хотя, конечно, ножом в привычном понимании это оружие нельзя было назвать.

Каруд Хаджи представлял собой длинный, не меньше тридцати сантиметров, нож с узким клинком. Нож казался старым, потемневшим от времени, а тело его будто бы сточили с годами до такой степени, что оружие стало походить на острую иглу, расширяющуюся лишь у рукояти.

Однако я знал, что это не так. Нож, по всей видимости, и правда был старым, но изготовили его именно таким изначально. Каруд отлично прошивал толстую одежду, и что-то подсказывало мне, что такое узкое острие справилось бы даже с некоторыми видами кожаных доспехов.

К тому же, я заметил, что нож Хаджи заточен еще и с обратной стороны — от самого острия на треть клинка поблескивало дополнительное лезвие. Заколет — такую рану потом хрен заживишь.

Рукоять ножа не была очень длинной и имела П-образную форму. Толстые, выступающие гарда и навершие защищали руку воина, обладавшего таким ножом, скорее не от чужих ударов, а от того, чтобы не порезаться о собственный клинок, если слишком сильно нанести колющий. К тому же, они заклинивали кулак между собой так, чтобы выбить оружие из руки было почти невозможно.

На фоне изысканного, необычного ножа Хаджи, мой собственный — нож разведчика, который я взял с собой, казался достаточно скромным и сугубо утилитарным инструментом.

Но для меня все это было не так важно. Ведь главное, не то, каким оружием ты сражаешься, а то, кто его держит.

Хаджи явно меня недооценивал. А возможно — убеждал себя в том, что я не представляю для него никакой угрозы в рукопашном бою. Потому он даже не таился. Не пытался обмануть. Не старался обыграть своего врага.

Я понял это по тому, что, сделав несколько шагов в сторону, Хаджи, совершенно не таясь, перехватил клинок молотковым хватом и напал.

Он ринулся ко мне, но пошел не прямо, а чуть в сторону, опуская корпус вправо. Хаджи хотел закончить бой одним движением. Одним ударом. И я это понял.

Два коротких, неровных, но твердых шага закончились размашистым ударом. Хаджи намеревался достать меня первой третью клинка — распороть бедро или бок, чтобы пустить кровь, но я среагировал молниеносно — ушел в сторону, против удара, оказался немного позади Хаджи и сам взмахнул ножом, метя в лопатку.

Хаджи увернулся.

Абдулла был достаточно коренастым, широкоплечим человеком. В обычной жизни даже казался немного грузным. Тем удивительнее выглядело его плавное, почти грациозное движение, которым тот вывел спину из-под удара — он просто позволил инерции завладеть его телом, подался вперед, перекатился боком и в одно мгновение оказался за пять шагов от меня — на краю площадки.

Все, кто наблюдал за боем, почти одновременно ахнули.

Хаджи медленно, не сводя с меня взгляда, поднялся.

— А ты кое-что понимаешь в драке, — проговорил он, утирая грязную от пыли щеку вооруженной рукой.

— Болтать будем, — спросил я, — или драться?

Хаджи зло ухмыльнулся. А потом, сгорбившись еще сильнее, снова пошел полукругом, но уже в обратную сторону. Теперь он не выпендривался — держал нож прямым хватом, направляя лезвие вперед, а острие чуть-чуть вверх. Свободную, левую руку выставил вперед, чтобы защищаться — перехватить мою руку, если придется.

Он явно стал сосредоточеннее и внимательнее. Движения его сделались экономными. Хаджи решил не торопиться.

И это было плохо. Сейчас, после того, как мы сошлись в первый раз, он перестал меня недооценивать. Понял, что я опаснее, чем может показаться.

Я пошел в обратном его движению направлении.

Незнакомому с принципами ножевого боя человеку могло бы показаться, что Хаджи просто движется в сторону. Его плавные, покачивающиеся шаги обманывали. На самом деле, с каждым движением он чуть-чуть приближался, чтобы выйти на расстояние одного-единственного выпада.

Я это видел. Но не придал значения. Все потому, что в движении Абдуллы была и другая уловка. Ее я раскусил секундой позже, когда краем глаза обратил внимание на то, как мы двигаемся относительно теней и солнца.

Он вел меня в западню. Заставлял двигаться в сторону так, чтобы в определенный момент солнце ударило мне в глаза. И тогда он нападет.

Вот только Хаджи не знал, что я уже раскусил его план.

Я перехватил нож обратным хватом, делая вид, что просто прикрываю предплечьем и ножом артерии на шее. Но в действительности я наблюдал. Наблюдал за тем, как узенький солнечный зайчик, отраженный лезвием моего ножа, пляшет под ногами Хаджи.

Клинок моего ножа имел антибликовое покрытие. Но точеного-переточенного лезвия хватало, чтобы отразить солнечный свет.

Хаджи сделал шаг. Сделал еще шаг. Я, может, и не с такой грацией, но почти зеркально повторил его движения.

И когда солнце ударило в глаза, я намеренно сощурился и прикрылся рукой, буквально сигналя ему, когда нужно нападать.

И он это понял. Да вот только отсвета, что к этому моменту плясал на груди Хаджи, мой враг не видел. Он бросился вперед, я едва заметно повернул лезвие.

Узкий зайчик пробежал по лицу Хаджи, и тот на миг закрыл глаза. И этого хватило, чтобы он замешкался — отказался от атаки.

Хаджи уже успел проделать один шаг и чуть наклониться вправо, но когда его ослепило, он тут же отскочил в сторону. Это дало мне время, чтобы уйти из-под солнечных лучей.

Мы снова оказались по разные стороны арены.

Толпа взвыла. Я слышал, как афганцы, что находились у меня за спиной, кричат мне что-то злобное. Боковым зрением видел, как они машут на меня руками. Другие кричали что-то и Хаджи тоже. Видать, требовали, чтобы он наступал.

Хаджи явно разозлился. Он зло смотрел мне прямо в глаза, оскалив передние, крупные, словно конские, зубы.

— Грязно играешь, Хаджи, — хмыкнул я, держа нож наготове.