Он достал из-за пазухи смятую бумагу. Протянул Хакиму. Тот развернул. Читал долго, щурил уставшие глаза. Когда справился с запиской, лицо его не изменилось, только пальцы чуть крепче сжали листок.

— Карим-Паша, — проговорил старик.

— Да. Он предупреждает меня. Говорит, чтобы я бежал. Через несколько дней здесь будут его люди. Будет бой. Он хочет уберечь меня. Или боится, что шурави возьмут меня в заложники.

Хаким вернул бумагу.

— История повторяется, — сказал он тихо.

— Да, — лекарь закрыл глаза. — Снова. Я снова встаю перед выбором. Бежать или предупредить. И я снова боюсь выбрать неправильно. Снова боюсь, что моё молчание убьёт людей. Но если я заговорю — кто знает, что случится? Хаджи Абдулла точно попытается что-то предпринять. Может, даже нападёт на шурави сам, чтобы выслужиться перед Карим-Пашой. И тогда кровь прольётся раньше, чем придёт сам Паша.

Хаким долго молчал. Потом заговорил. Голос его был тихим, но твёрдым.

— Я скажу тебе, что думаю, — засопел он. — Если бы можно было выдать шурави Карим-Паше — это решило, видит Аллах, это уберегло бы всех от беды. Карим-Паша забрал бы их. Боя не было бы. Кишлак был бы в безопасности. Твоя совесть осталась бы чиста.

Лекаря передёрнуло. Он открыл рот, чтобы возразить, но старик поднял руку.

— Но как? Как это сделать?.. — залепетал лекарь. — У них оружие. Они солдаты. Если в кишлаке и найдётся достаточно мужчин, которые решатся выйти против шурави, они все просто погибнут зазря!

Старик задумался.

— Зачем идти на шурави войной? — спросил он, хмыкнув. — Ты рассказывал об их лидере — молодом командире, который был на суде у муллы. Если он настолько умён и находчив, как ты говорил, все его люди надеются на него. И без него не станут сражаться.

— Как это? — лекарь нахмурился.

— Если взять его в заложники, они сложат оружие.

Абдул-Хаким обескураженно замер перед старцем.

— Это… Это слишком опасно…

Старик, не ответив, просто пожал плечами.

— Ну или просто расскажи старейшинам, — предложил старый Хаким. — Пусть решают они.

— Не могу. Тогда узнают все. Поднимется паника. Хаджи Абдулла точно…

— Да, — перебил его Хаким. — Хаджи попытается что-то предпринять. Но он попытается в любом случае. Ты же сам сказал: он уже что-то задумал. А так у старейшин хотя бы будет время подготовиться.

— Вот если бы все могли просто уйти отсюда. Спрятаться в горах и… — залепетал было Абдул-Хаким.

— Нет, — покачал головой старик. — Ты и сам знаешь не хуже меня, что никто не уйдёт. Старики слишком стары, чтобы идти. А молодые… Молодые слишком молоды, чтобы прятаться.

Лекарь покачал головой. Он не знал. Искренне не знал, что делать. Он сидел, сжимая в кулаке смятую бумагу, и чувствовал, как внутри него борются страх и совесть. Страх побеждал.

Ему казалось, что какое бы решение он ни принял, в любом случае избежать беды не получится.

— Я не могу, — прошептал он. — О, Аллах, зачем ты шлёшь мне все эти испытания? Чем я так перед тобой провинился и…

Вдруг лекарь осёкся. Зажмурился и стянул паколь с головы. Прижал его к лицу, чтобы старик не видел его слёз.

Хаким посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

— Ты слаб, Абдул-Хаким. Но это ничего страшного. Все мы слабы перед лицом Аллаха.

— Но что… Что мне делать, уважаемый Хаким? Как мне…

— Не торопись, — старик положил узловатую ладонь ему на плечо. — Обдумай всё хорошенько. А решение примешь завтра. Утро всегда мудренее вечера.

— Но что же мне делать? От меня зависят так много жизней… Это невыносимо…

— Все мы слабы перед лицом Всевышнего, — повторил старик. — А теперь ступай.

Лекарь с трудом поднялся.

— Прошу вас. Прошу, уважаемый Хаким, никому не говорите, что я приходил. Никому не говорите о том, что я вам рассказал. По крайней мере до завтрашнего вечера…

— Не беспокойся, мальчик мой, — улыбнулся старик. — Кому и что может рассказать этот старый больной старик?

— С-спасибо вам, — пробормотал лекарь. Потом он сбивчиво попрощался и вышел, оставив старика в одиночестве.

— Все мы слабы, — в третий раз прошептал старик, когда Абдул-Хаким затворил за собой дверь. — Но иногда даже самый слабый человек вынужден принимать сильные решения.

С этими словами старый Хаким принялся с трудом, пыхтя от натуги, подниматься с топчана.

Хаджи Абдулла сидел в своём доме и смотрел на пустую пиалу перед собой. Солнце уже село, и в комнате стало сумрачно. Он не зажигал светильник. Не хотел. Темнота лучше подходила тому, что творилось у него внутри.

Разговор с прапорщиком Селиховым не шёл у него из головы. Этот молодой шурави, этот прапорщик со странными, не по возрасту холодными глазами и тихим, вкрадчивым голосом, загнал его в ловушку. Вежливо. Почти деликатно. Он говорил о помощи, работе, плате — а на самом деле предлагал надзор. Постоянный. Неотвратимый. И Хаджи согласился. Потому что отказ сделал бы его подозрительным. Потому что отказ означал бы, что он что-то замышляет. А он замышлял. Но теперь не мог действовать.

Он резко сжал кулак. Пиала дрогнула на столе.

Наджибулла сидел в углу, на своём обычном месте. Он молчал. Он всегда молчал, когда отец был в таком настроении.

Хаджи посмотрел на сына. Лицо мальчика всё ещё было распухшим. Синяки пожелтели, но от этого выглядели ещё хуже. Он был похож на мать. Тот же овал лица, те же глаза. Хаджи каждый раз видел в нём свою жену — и каждый раз отводил взгляд.

— Ты опять сидишь, — сказал он резко. — Целый день сидишь. Хоть бы воды принёс.

Мальчик вздрогнул и вскочил. Бросился к кувшину. Хаджи проводил его взглядом. Он знал, что сын его боится. Знал, что говорит с ним слишком жёстко. Но ничего не мог с собой поделать.

Фатима умерла пять лет назад, и с тех пор всё пошло не так. Он пытался воспитывать сына один. Пытался сделать из него мужчину. Но мальчик рос пугливым, тихим, непохожим на него. И это бесило Хаджи больше всего.

Наджибулла поставил пиалу с водой на стол. Хаджи взял её, но не выпил. Просто держал в руке.

— Тот шурави, — сказал он. — Молодой. Который ударил тебя. Ты видел его сегодня.

— Да, отец.

— Он извинился.

— Да, отец.

— Ты принял его извинения?

Мальчик молчал. Хаджи глянул на него.

— Я задал тебе вопрос.

— Да, отец, — прошептал Наджибулла.

— Хорошо. Потому что теперь он будет приходить сюда каждый день. Работать на нас. И ты будешь с ним вежлив. Ты понял?

— Да, отец.

Хаджи кивнул. Он знал, что мальчик ничего не понимает. Что он просто соглашается, чтобы избежать гнева. Но сейчас это было не важно. Важно было другое. Селихов загнал его в угол, и Хаджи должен был найти выход.

Вдруг в калитку постучали.

Хаджи поднял голову. Стук был слабым, но настойчивым. Даже слишком.

Наджибулла направился было к двери, но отец строго остановил его:

— Сиди, — сказал он сыну и встал.

Во дворе было темно. Он открыл калитку и увидел старого Хакима. Старик стоял, опираясь на палку. Он тяжело дышал. Видимо, путь через весь кишлак дался ему нелегко.

— Хаким? — удивился Хаджи. — Ты чего здесь? Я думал, так далеко ты больше не ходишь.

— Сегодня пришлось, — прохрипел старик. — Можно войти?

— Значит, вы всё-таки пришли, — проговорил Хаджи Абдулла.

Мы с Сашей вышли к дому Хаджи Абдуллы на рассвете. Солнце ещё не поднялось над горами, но небо на востоке уже посветлело, и воздух был прохладным, почти холодным. Над дувалами курился дымок — местные разжигали очаги.

— Пришли. Как и обещали, — ответил я столь же холодным тоном, как у Хаджи Абдуллы.

Я поправил ремень автомата на плече. Саша молчал и холодно смотрел на Абдуллу.

Хаджи ждал у калитки. Он стоял, скрестив руки на груди и был мрачен, как и вчера. Даже, я бы сказал, мрачнее, чем вчера. Если в прошлый раз афганец выглядел уставшим от собственной ненависти к нам, которую он, впрочем, пытался относительно умело скрыть, то сейчас он показался мне напряжённым: осанка прямая, как на параде, плечи напряжены сверх меры. Взгляд сделался внимательным и цепким. Таким, будто он чего-то ждёт.