— Но если кто-то попытается навредить моим людям — я буду защищать их. До конца. Чем бы это ни кончилось.

Стоун, который до этого молчал, тихо хмыкнул. Саша насторожённо водил взглядом от меня к Хаджи Абдулле и обратно.

Хаджи медленно проговорил:

— Я никогда не желал зла ни тебе, молодой шурави, ни твоим людям. Мой сын глупец. Он затеял глупые игры и теперь будет наказан.

— Я убеждён, — кивнул я, — что ты не желаешь нам зла.

Хаджи Абдулла засопел. Какое-то время он думал. Потом кивнул.

— Хорошо. Я согласен принять вашу плату.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда договорились. Мы придём завтра с утра. Ты найдёшь нам работу.

— Да, — сказал Хаджи. Голос его был глухим. — Найду.

Я поднялся. Саша и Стоун встали следом. Мы попрощались скупо, без лишних слов, и вышли во двор. Наджибулла всё так же сидел под навесом, но теперь он смотрел на нас. В его взгляде стоял страх.

Уже на улице Стоун сказал:

— Этот тип тебе не поверил. Ни единому слову.

— Знаю.

— И ты ему не поверил.

— Само собой.

— И что теперь?

Я посмотрел на Сашу. Он шагал чуть позади и молчал.

— Теперь у нас есть повод быть рядом с ним каждый день, — сказал я. — И он это знает.

Стоун хмыкнул.

— А если он ничего не задумал?

— Тогда он просто получит бесплатную рабочую силу на несколько дней, — я пожал плечами. — Но я бы на это не ставил.

— А если он выкинет что-нибудь сегодня ночью? — не отлипал Стоун.

— Сомневаюсь, — возразил я. — У него нет оружия. И нет времени, чтобы всё продумать. И вряд ли он станет рисковать. А если даже он решит поднять против нас местных мужчин, мы узнаем об этом быстрее, чем они дойдут до дома лекаря. И будем готовы. Патроны теперь у нас есть.

Стоун задумчиво отвернулся. Потом бросил:

— Нестандартно, но умно…

Я обернулся к Саше.

— Завтра с утра пойдём к нему вместе. И будем внимательно за ним наблюдать.

Саша поднял голову.

— А если он выведет нас подальше от своего дома и заставит копать яму? Этот мужик всё понимает. На его месте я бы именно так нас с тобой и сбагрил.

Я улыбнулся.

— Он так не поступит.

— Это ещё почему?

— Слишком подозрительно. Он понимает, что мы сразу догадаемся, что таким образом он хочет, как ты сказал, хочет «сбагрить» нас подальше.

— Ясно, — Саша кивнул. — Только…

Он вдруг осёкся.

— Что?

— Он… его сын… Ты видел, как он на него смотрит? Парень его боится. Мне кажется, он его лупит.

Я помолчал. Я тоже это заметил.

— Тем больше причин быть рядом с этим домом, — сказал я. — И тем больше причин быть осторожным. Понял?

— Понял.

Я кивнул. Мы двинулись обратно к дому лекаря. Солнце уже садилось, и тени от дувалов стали длинными, как тёмные столбы. Где-то вдалеке брехал бездомный пёс. У колодца балакали женщины.

Они притихли, когда мы проходили мимо.

Лекарь вышел от голубятника с тяжёлым сердцем. Записка жгла карман. Он спрятал её за пазуху, прижал ладонью, будто боялся, что бумага сама собой вывалится наружу и всё расскажет раньше времени. Фокс поднялся из тени, отряхнул штаны.

— А вода? — буркнул он мрачно.

— Ой… Ой, я совсем забыл, — занервничал лекарь. — Давай я вернусь и…

— Да ладно уж. Пойдём уже.

Они молча пошли прочь от дома голубятника. Лекарь не оборачивался.

— Мне… Мне нужно зайти ещё в одно место, — как-то виновато проговорил лекарь, мельком обернувшись к Фоксу.

— Ты говорил, мы пойдём только сюда, — недоверчиво сказал Фокс.

— Я… Это срочно. Мне нужно проведать старого друга. Я совсем забыл…

— Старого друга, значит? — мрачно спросил Фокс.

— Да, — лекарь принялся копаться в своей сумке. — Я… захожу к нему несколько раз в неделю. Приношу лекарства и…

— Что за друг?

— Один старик… Одинокий.

Фокс задумался. Потом глянул в раскалённое добела небо.

— Лады, пойдём. Только быстро.

— Быстро! Очень быстро! — заверил Фокса Абдул-Хаким.

Старый Хаким, тёзка Абдул-Хакима, жил на другом конце кишлака, в маленьком доме, зажатом между двумя высокими дувалами. Калитка была закрыта — старик не ждал его сегодня.

Два раза в неделю, как по часам, лекарь приходил к старику, чтобы продать немного лекарственного отвара и пилюль.

Лекарь вошёл во двор, за ним вошёл и Фокс, прикрыл за собой калитку.

— Старик болеет в последнее время, — пробурчал лекарь. — Ходит мало. Давай не будем его беспокоить? Останься, пожалуйста, снаружи.

Фокс холодно глянул на лекаря.

— Я всё же зайду поздороваться.

— Лучше не…

— Не хочу показаться невежливым.

— Ты… Ты можешь его напугать.

— Ты думаешь, я стану обижать старика? — Фокс приподнял бровь.

Лекарь не нашёлся, что ответить.

— Вот и хорошо, — проговорил Фокс.

Они вошли в крохотный дом. Внутри было тихо и полутемно. Пахло сушёными травами, старой одеждой и болезнью — запах старости, казалось, пропитал всё в этом доме.

Хаким лежал на топчане, укрытый одеялом. Он был худ, как скелет, обтянутый пергаментной кожей. Седая борода свалялась, но глаза оставались живыми и цепкими. Увидев лекаря и солдата, он приподнялся на локте.

— Абдул-Хаким? — бросил он на дари хрипловато.

Фокс быстро осмотрелся, потом буркнул старику краткое «Здрасти». Проговорил торопливо:

— Ладно. Если буду нужен, я снаружи.

А потом Фокс торопливо вышел из комнаты.

Абдул-Хаким облегчённо выдохнул. Приблизился к топчану и опустился рядом.

— Не ожидал тебя увидеть сегодня, — проговорил старик и принялся медленно подниматься.

— Нет-нет! Лежите, уважаемый Хаким! Вам не следует…

— Не беспокойся, Абдул-Хаким, — улыбнулся старец. — Мне уже гораздо лучше. Помнишь, что ты говорил мне недавно? Движение — это жизнь. Вчера вечером, когда спала жара, я даже выходил погулять. Мне действительно лучше, друг мой.

Абдул-Хаким принялся рыться в сумке.

— Говорят, у тебя теперь постояльцы? — спросил старик, немного помрачнев. — Это один из них?

— Вот… Я не взял вашего лекарства сегодня. Но принёс вам эту мазь, — заторопился говорить лекарь. — Примите. Платить не нужно. Это подарок.

— Значит, ты теперь их пленник? — спросил старик, не обращая никакого внимания на крохотный горшочек, обёрнутый тряпицей.

Лекарь не ответил. Лишь поставил горшок на пол, у топчана.

— Рассказывай, — сказал Хаким. — Что там у вас творится? Весь кишлак гудит, как улей. Говорят, шурави напали на сына Хаджи Абдуллы. Говорят, был суд у муллы. А я лежу здесь и ничего не знаю.

Лекарь вздохнул. Он рассказал всё: про мельницу, про мальчишек, про оружие, про заседание в мечети. Про то, как Рахим и Абдул-Латиф требовали платы за ложные травмы. Про то, как молодой шурави-прапорщик заставил его показать здоровые ноги Джамала. Про позор, который обрушился на головы отцов.

Хаким слушал молча. Иногда кивал. Иногда хмыкал. Когда лекарь закончил, он спросил:

— А Хаджи Абдулла? Что он?

Лекарь помолчал.

— Он ушёл с заседания. До того, как мулла вынес решение. Забрал сына и ушёл.

— Вот это похоже на Хаджи, — Хаким хмыкнул. — Я знаю его много лет. Он никогда не прощает обид. Особенно когда обижен его сын. Это один из немногих мужчин в кишлаке, которые пойдут до конца, чтобы защитить своё. Настоящий пуштун. Справедливый. Умный. И опасный.

— Он не согласился с муллой, — сказал лекарь. — И я боюсь, что он что-то задумал.

— Конечно, задумал. Ты его знаешь. Он служил. Он воевал. Он не из тех, кто сидит и ждёт, пока всё решится само.

Лекарь ничего не ответил. Он сидел, опустив плечи, и смотрел в пол. Молчание затянулось. Хаким заметил это.

— Ты так и не сказал, зачем пришёл, — сказал он. — Я вижу, тебя что-то беспокоит. Ведь так?

Лекарь поднял голову. Встретился взглядом со стариком.

— По правде говоря, я пришёл за советом, — он поник, опустил взгляд. — Мне не к кому больше обратиться, кроме вас. Вы самый мудрый человек из тех, кого я знаю.