— И все же… Лезет, — проговорил Горохов себе под нос. И собственный голос ему показался каким-то удивленным, что ли?

А потом Горохову стало неприятно. Если б его спросили, он бы не смог объяснить себе и другим, почему. А ответ-то был прост. Он видел, как Селихов не сдавался. Как на волосок от смерти сохранял спокойствие. Как не паниковал, не кричал. Как методично, несмотря ни на что, продолжал перебирать руками по канату. Как двигался к цели, понимая, что может не успеть.

И где-то в глубине души Горохов понимал — сам он сдался. Сдался, когда его арестовали. Сдался, когда перестал быть командиром первого стрелкового. Когда перестал быть собой. И бросил все попытки переделать себя заново.

За этим неприятным чувством пришло и другое — стыд. Непонятно откуда взявшийся. Едкий, такой, который Горохов не мог объяснить себе тоже. Но он стал буравить душу старшего сержанта, словно железное сверло трухлявую доску.

И это было невыносимо.

Горохов сжал зубы. Стиснул кулаки. Он смотрел на Селихова и уже не слышал, как тихо шептал:

— Давай, Саня. Давай, ну?

Шептал так, будто это он сам, а не Селихов полз там, под пулями, в темноте. Полз и не сдавался.

— Давай, чуть-чуть осталось…

Трос дёрнулся. Провис. Громила выматерился так, что даже ветер не смог заглушить его слов.

Горохов аж вздрогнул, увидев, как челнок Селихова просел, остановился на месте на несколько мгновений, а Селихов обернулся, глядя куда-то в темноту.

— Сука… — прошипел Горохов.

А потом принялся шарить взглядом вокруг. Принялся скорее от бессилия, чем целенаправленно. Характер требовал от Димы делать хоть что-то. И он увидел его. Пулемёт Громилы. РПК лежал на камнях, в двух шагах. Громила бросил его, когда взялся за трос.

Горохов посмотрел на пулемёт. Потом на тот берег. Потом снова на пулемёт.

Он не думал. Не прикидывал. Просто налёг на руки и рывком подтянулся к оружию. Нога взорвалась болью. Он зарычал сквозь зубы и пополз. Схватил РПК за цевьё. Подтянул к себе. Упёр приклад в плечо. Нога была ранена, но стрелять с земли можно и так.

Холодный металл обжёг щёку. Горохов припал к прицелу. Того берега почти не было видно. Только вспышки. Только тени. Да и позиция для стрельбы никуда не годилась. Да только сейчас Горохов об этом не думал. Он просто взял и нажал на спуск.

Пулемёт забился в руках, как живой. Очередь ушла в темноту.

Бойцы, кто были рядом, шарахнулись от неожиданности. Кто-то даже упал на землю, когда пулемет заработал рядом.

— Ты с ума спятил⁈ — разобрал Горохов чужой голос, прозвучавший между очередями.

Но он стрелял. Трассеры — через один — пространство между берегами красными шарами. Горохов держал ствол, стараясь не задирать его вверх, и водил из стороны в сторону. Дульные вспышки на том берегу на мгновение погасли. Это душманы укрывались от пулемета.

— Ха-ха! Попрятались, черти! — крикнул кто-то из сапёров. — Давай! Гаси их!

Горохов не ответил. Он сжал зубы и дал ещё одну очередь. Плечо уже ныло от отдачи. Руки дрожали. Но он продолжал жать на спуск.

Потому что Селихов всё ещё висел над пропастью. Потому что он не сдавался. И потому что эти сволочи на том берегу всё ещё резали канат.

И потому что Горохов, раненый, беспомощный, сидящий в грязи с чужим пулемётом, мог сделать только это.

Он стрелял, пока не кончился магазин. Потом откинулся на спину, тяжело дыша. Небо над ним было чёрным, звёздным, равнодушным. Где-то там, наверху, завывал ветер. А где-то внизу, над пропастью, всё ещё висел человек. И Горохов не знал, успеют ли они его вытянуть или нет.

Но теперь и Горохов, как и Селихов, как и остальные, тоже не хотел сдаваться.

Хехад стоял у края обрыва и смотрел, как русские вытягивают своего.

Тёмная, едва различимая фигура на фоне громады обрыва двигалась медленно, как-то рывками. Челнок скользил по канату, и каждый метр приближал беглеца к спасительному берегу.

Он опоздал. Совсем чуть-чуть, но опоздал. Когда они вылетели к ущелью, русские уже почти закончили переправу. На этом берегу оставался только один.

Но Хехад не собирался опускать оружия и отпускать их просто так.

— Режь канат! — приказал он, обернувшись к одному из моджахедов.

Моджахеддин с ножом бросился к креплению. Упал на колени у края и принялся пилить натянутую веревку. Остальные, спешившись, рассыпались по камням. Кто-то открыл огонь — так, наугад, в темноту. Хехад не останавливал их. Пусть стреляют. Пусть русские на том берегу прижмутся к земле и перестанут тянуть. Пусть случайная, шальная пуля поразит беглеца. А если даже не поразит, не пройдет и минуты, как он упадет вниз и разобьется о камни.

Натянутый канат хрустел под ножом. Душман пилил быстро, но осторожно — верёвка была толстая, сплетённая из многих жил.

Хехад видел, как она дрожит, как натяжение передаётся от челнока к берегу. Ещё немного, и всё кончится. Русский рухнет в пропасть. А те, кто на том берегу, останутся отрезанными. Они не смогут переправиться обратно. И тогда вторая группа, которую Карим-Паша должен был отправить по его просьбе в обход, успеет перерезать им путь у Дараи-Шифо.

Сейчас ловушка должна была захлопнуться с одной стороны.

И тут шурави, висящий над пропастью, обернулся и начал стрелять.

Вспышки пистолета мелькали в темноте. Он палил наугад, не видя цели. Но пули свистели над головами, щёлкали по камням, и люди Хехада начали пригибаться. Тот, что резал канат, заработал медленнее. Обернулся на мгновение, чтобы посмотреть, откуда стреляют и не грозит ли ему опасность.

— Режь! — рявкнул Хехад. — Не отвлекайся!

Душман снова налёг на нож. Канат поддавался. Провис один раз. Потом второй. Потом натужно заскрипел.

И тут с того берега ударил пулемёт. Ударил длинной, прерывистой очередью. Трассеры вспыхнули в темноте и хлестнули по камням. Один из моджахедов вскрикнул и схватился за плечо. Остальные попадали на землю.

Тот, что резал канат, вдруг дёрнулся и упал, пригибая голову и страшась случайной пули.

Хехад выругался. Огляделся. Его люди лежали, вжимаясь в камни. Пулемёт продолжал бить — методично, очередь за очередью. Русские на том берегу опомнились и теперь прикрывали своего.

Хехад посмотрел на канат. Тот держался на нескольких жилах. Ещё немного — и лопнет сам. Но «немного» могло не хватить. Шурави приближался к берегу. Хехад видел: ещё чуть-чуть, и его вытянут.

Он сам бросился к креплению. Упал на колени. Зло отобрал нож у скукожившегося под огнем душмана. И принялся пилить канат.

Жилы лопались под лезвием одна за другой. Пули свистели над головой. Кто-то из его людей кричал, чтобы он поберёгся. Хехад не слушал. Он пилил. И когда последняя жила лопнула с глухим звоном, канат ушёл в темноту.

И Хехад сразу же обернулся, чтобы посмотреть, как шурави погибает в пропасти.

Канат беззвучно лопнул, и я упал вниз. Ветер взвыл в ушах. Перед глазами мелькнули звёзды, чёрные скалы, белая пена реки далеко внизу. А потом я ударился о что-то твёрдое.

Левая рука сама собой вцепилась в канат. Тот самый нижний левый трос старого моста, по которому я шёл в первый раз. Пальцы сжались мёртвой хваткой. Тело дёрнулось и закачалось над пропастью. Я тут же закинул правую руку на веревку, и я повис, тяжело дыша.

Ветер ударил в бок. Нижнюю часть тела подхватило вправо, я держался изо всех сил, чтобы не упасть.

Канат дрожал, натянутый моим весом. Остатки старого моста скрипели где-то сбоку.

Я попытался подтянуться, и тут же почувствовал, как что-то тянет меня вниз. Нога. Левая нога запуталась в обрывке перерезанного троса.

Тот самый канат, который рубили духи, теперь обмотался вокруг щиколотки и висел, как якорь. Снаряжение челнока — петли, веревки, — всё ещё было на мне. Оно неприятно давило на плечи. Стягивало грудь. Особенно больно впивалось в раненый бок.

Я попытался забросить свободную ногу на канат. Получилось не сразу. Ветер мешал. Вертикальные верёвки, соединявшие верхний и нижний тросы, путались под руками. Я ухватился за одну из них, подтянулся, перекинул правую ногу через канат. И не удержал равновесия. Перекрутился, снова повис на веревке. Теперь я висел спиной вниз, зацепившись правой рукой и левым локтем. Одна нога на канате. Вторая всё ещё висела в путах.