— Гореть в аду буду я, — спокойно сказал Хаджи. — А ты… Ты только приобретёшь, если согласишься.

Кафтарбоз нервно поджимал и разжимал губы. На его высоком, с залысинами лбу выступила густая испарина. Он колебался. Колебался и не знал, как ему поступить.

— Два часа, — повторил Хаджи. — Лишь два часа позора, и твоя жизнь изменится в лучшую сторону.

Наконец, Ахмад сглотнул. И решился. Но нет, не согласиться. Он решился возразить снова, потому что придумал очередной, по-настоящему последний довод:

— А если шурави тебя одолеет? Если он выйдет победителем? Что тогда?

Хаджи не ответил сразу. Не ответил, потому что сам почувствовал укол сомнения в своей душе. И на миг ему показалось, что он, бывший солдат и настоящий воин, в этом отношении похож на того самого жалкого, трясущегося перед ним кафтарбоза, который не может решиться на поступок. Поступок, от которого зависит жизнь их кишлака.

Хаджи сильнее сжал рукоять кинжала, заложенного за его цветастый кушак. Кафтарбоз Ахмад это заметил. И побледнел ещё сильнее.

— Я не проиграю, — покачал Хаджи головой. — Шурави не привыкли сходиться с врагом на длину кинжала. Они привыкли к автоматам и гранатам. Но не к клинкам.

— Но этот шурави… — зашептал Ахмад, — я видел его у мечети… Он молод, но у него такой взгляд, — кафтарбоз снова сглотнул. — Клянусь бородой пророка Мохаммада, у меня душа оледенела, когда я его увидел…

Хаджи нахмурился. А потом почувствовал, что его злит, с каким почти сакральным придыханием кафтарбоз проговорил эти слова. Ему показалось, что и птичник увидел в мальчишке-прапорщике что-то странное. Что-то такое, что нельзя было объяснить. Такое, что увидел и сам Хаджи сегодня утром. Увидел и яростно убеждал себя в том, что ему это лишь кажется.

Абдулла, впрочем, очень быстро взял себя в руки.

— Их командир, — сказал он сухо и даже немного заносчиво, — лишь обычный мальчишка. Ничего больше.

— У него глаза старца… — нерешительно заметил кафтарбоз.

— Он обычный мальчишка. И всё, — строго, почти зло ответил Хаджи.

Резкость ответа заставила птичника сильнее вжать голову в плечи. Он замолчал, словно бы не решаясь издать хотя бы единственный звук.

— Так скажи мне, Ахмад, — наконец заговорил Хаджи, когда ему показалось, что молчание кафтарбоза слишком уж затянулось, — ты согласен на мои условия или же нет?

Солнце клонилось к закату, и в кишлаке в это время, время незадолго до вечерней молитвы, всегда было особенно людно.

Но когда мы с Фоксом, Стоуном и Абдул-Хакимом приближались к мечети, заметили там настоящее столпотворение.

Во дворе, за распахнутыми настежь воротами, толпились десятки мужчин в чалмах и серых рубахах-периханах. Они были взволнованы. Что-то кричали, вскидывали руки в яростных жестах.

— Чего у них тут происходит? — тихо спросил Фокс, настороженно озираясь по сторонам.

Обычно болтливый Стоун тоже затих, косясь на сидящих под навесом маленькой чайханы стариков. Я заметил, как один из старцев, при виде нас, поморщился и зло сплюнул. Двое других просто проводили нас ледяными, полными неприязни взглядами.

Увидев это, лекарь просто побледнел от страха, вцепившись в свою тряпичную сумку, которую всюду таскал с собой.

— Не знаю, — бросил я холодно. — Но мне тоже это не нравится.

Когда мы приблизились к воротам, детишки, что крутились под глинобитным забором мечети, все как один уставились на нас и принялись злословить. Некоторые из них, схватившись за камни, пытались напугать нас, делая вид, что вот-вот бросят свои «снаряды».

Мы продолжали невозмутимо приближаться к мечети.

— Что они говорят? — спросил я у Стоуна.

Стоун мрачно засопел.

— Поносят нас на чём свет стоит, — пробурчал он настороженно.

— Кяфир! — кричали мужчины, собравшиеся перед мечетью, — Кяфир!

— Намус!

— Шарм!

Мулла, стоявший на низеньких ступенях мечети, немного возвышался над толпой и, поднимая руки в примирительном жесте, что-то говорил собравшимся.

— Они, кажется, не в духе, — проговорил Фокс холодно, и я краем глаза заметил, как у него на виске застыла капля пота. — Может, назад повернём?

— Если они злятся на нас, — ответил я настороженно, — поворачивать уже поздно.

Кто-то из мужчин нас заметил. Закричал, указывая пальцем. Остальные тут же принялись оборачиваться. Принялись кричать. Тотчас же тут и там замелькали злые лица.

Мы остановились, не доходя до толпы пятнадцати шагов. Фокс нервно поправил ремень висящего на спине автомата.

— Товарищ прапорщик?

— Тихо, — сказал я ему, не сводя с толпы глаз. — Без резких движений.

— Мы трупы, — почти равнодушно заявил Стоун.

— А… А если они кинутся? — спросил Фокс, не поворачивая головы.

— Тогда будем защищаться, — решил я.

Мулла выше поднял руки, стараясь пересилить голос толпы собственным, уже охрипшим голосом.

Неожиданно внутри толпы началось ещё более активное шевеление. А потом к нам пробился… Хаджи Абдулла. Он вёл за руку бледного как кость, трясущегося мужчину.

Потом Хаджи указал на нас пальцем и что-то закричал остальным. Толпа взволновалась. Я заметил, как в руках афганцев то и дело откуда ни возьмись стали появляться палки и камни.

— Оружие к бою, — проговорил я тихо и снял автомат с плеча.

Фокс последовал моему примеру.

— Огонь — только по моей команде.

Хаджи продолжал что-то кричать. Потом достал кинжал в ножнах из-за кушака и поднял его над головой. Толпа заволновалась ещё сильнее. Их злость и ликование смешались в одну единую какофонию человеческих голосов.

— Что ты сказал им, Хаджи Абдулла⁈ — громко крикнул я, пересиливая гул голосов. — Что ты опять затеял⁈

— Я затеял⁈ — ответил он на русском. — Я⁈ Вы — неверные, приходите в наш дом, — кричал он, — ступаете по нашей земле с оружием в руках, как хозяева!

Фокс, держа автомат наготове, отступил на шаг, прыгая по толпе оценивающим взглядом снайпера.

— Спокойно, — повторил я.

— А теперь, — продолжал Хаджи, — вы ещё и подсматриваете за нашими женщинами⁈

Фокс изумлённо нахмурился. Переглянулся с не менее удивлённым Стоуном. Лекарь просто дрожал, совершенно ничего не понимая.

— Фокс, тебе известно что-нибудь о том, что он говорит? — шепнул я снайперу.

Тот только отрицательно качнул головой.

— Что ты несёшь, Хаджи? — крикнул я тогда.

— Этот уважаемый человек по имени Ахмад, — Хаджи указал на поникшего и напуганного коренастого мужчину, которого вывел из толпы, — утверждает, что твой солдат подсматривал за его дочерью, когда приходил к нему вместе с лекарем!

— Что? — изумился Фокс, покачав головой в полнейшей растерянности.

— Вот этот солдат! — Хаджи указал остриём кинжала на Фокса. — Он видел, как Алия, дочь уважаемого Ахмада, просеивала муку во дворе! Просеивала с непокрытой головой!

— Он… Он лжёт, — покачал головой Фокс, когда я глянул на него. Потом снайпер крикнул: — Ты лжёшь!

— Вы нанесли роду Ахмада большой позор, — холодно, угрожающе проговорил Хаджи. — А вместе с этим нанесли позор и всем нам!

Толпа возопила, словно понимая русскую речь Хаджи Абдуллы.

— Я никого не видел, — растерялся побледневший Фокс, отступая ещё на шаг, — я ни за кем не подглядывал… Товарищ прапорщик… Я не подглядывал!

— Спокойно, Фокс, — невозмутимо ответил я, глядя в глаза Хаджи Абдулле и сжимая рукоять автомата, — держи себя в руках.

— И теперь, за такое оскорбление, — крикнул Хаджи, — вы должны заплатить кровью!

От автора:

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

https://author.today/reader/610765

— Я ничего такого не делал! — бегая взглядом от толпы ко мне и обратно, пытался оправдаться Фокс, — жизнью клянусь! Я никого не видел!