Я молчал. Он продолжал.

— Ты был моим шансом, Саша. Я помог тебе. Ты помог мне. Всё было так просто. Я думал: я приду, Абдул-Хаким увидит меня, и я убью его. Быстро. Без слов. Но когда появился ты… Когда пришли твои люди… Когда нам пришлось драться на одной стороне… Всё изменилось.

— Поэтому ты не пошёл с нами к дому лекаря, — не спросил, а утвердил я.

— Да.

Я понимал, что на душе у Надира. По правде говоря, этот человек немного напоминал мне себя самого. Напоминал человека, которым я был в прошлой жизни. Когда Саша погиб и я ничем не мог ему помочь.

Долго я был злым. Долго несознательно винил всех на свете в том, что случилось с братом. Пока не понял, что злился все эти несколько десятков лет на самого себя. И отпустил. Понял, что чтобы я ни сделал, брата не вернуть. Понял, что злиться нет смысла.

Тогда злость ушла. Но осталась пустота.

И только это странное, необъяснимое чудо, перенесшее меня в моё собственное молодое тело, позволило мне всё исправить.

С Надиром такого чуда не случилось. По крайней мере пока что.

— Ты колебался, — понял я. — Колебался не потому, что перестал винить лекаря. Ты колебался потому…

— Потому что лекарь нужен, — закончил он за мной. — Нужен вам. Вместе мы прошли через многое. И закрыть на это глаза я уже не мог. — Он вздохнул. — Но… когда я увидел лицо этого человека. Услышал яд, что он лил тебе в уши… Я потерял разум.

— Абдул-Хаким, — я поднялся на ноги. — Повинен лишь в том, что он струсил, когда нужно было действовать. И его смерть не принесёт тебе облегчения.

— Я это понимаю, Саша, — проговорил он, будто бы больше не решаясь поднять на меня взгляд.

— Настоящий враг — это Карим-Паша.

— И что? Что я могу сделать ему? — разозлился вдруг Надир и поднял взгляд. — Он знает, что я живу в местных горах. Знает, кто я такой. Позволяет своим людям торговать со мной. — Отшельник отвернулся и, спустя мгновение, вновь заговорил. Но теперь голос его прозвучал уже тише. Намного тише. — Он понимает, что я беспомощен.

— Да, — сказал я. — Ты беспомощен.

Надир, услышав мои слова, вдруг вздрогнул и уставился на меня удивлёнными, широко раскрытыми глазами.

— Ты беспомощен, пока носишь в душе эту злобу, Надир. Пока от этого душа твоя неспокойна. А настоящую силу можно найти только в спокойствии.

Надир как-то недоверчиво нахмурился. Казалось, он никогда не обращал внимания на мой возраст. Никогда не делал на нём акцент. Будто бы относился ко мне как к равному, и иногда я даже забывал, что мне снова двадцать лет.

Но сейчас он смотрел на меня взглядом, который я часто видел на лицах старших офицеров и солдат. Удивлённым. Недоверчивым и… даже ошарашенным.

— Это слова не молодого мужчины, — тихо проговорил он. — Но старца. Я… Я не верю, что ты понимаешь их суть.

— А ты? Ты понимаешь? — кивнул я ему вопросительно.

Надир отвернулся.

— Нет.

— Потому, — я вздохнул. — Пока что твои руки останутся в путах.

Надир больше не смотрел на меня. Он отвернулся к стене и уставился на неё невидящими глазами. Он думал. Поджимал и разжимал губы. Громко, неспокойно дышал.

— Ладно, Надир, — сказал я, направляясь к двери. — Я зайду позже. Если что-то понадобится, крикни кому-нибудь из наших.

Когда я вышел из хлева, увидел, как солдаты стоят у дома и что-то возбуждённо обсуждают, но тихо обсуждают. Когда они увидели меня, то затихли совсем.

Я не стал расспрашивать, в чём тут дело, потому что сразу заметил Фокса и направился к нему.

Фокс ждал меня у дверей лекарского дома. Лицо у него было напряжённое.

— Что стряслось? — спросил я и обернулся на бойцов-сапёров и Горохова, сидевшего немного поодаль, в компании хмурого, как пень, лейтенанта Астафьева.

— Лекарь, — буркнул Фокс. — Он пытался отравиться.

Я вошёл в дом. Внутри было тихо и даже как-то темно. А еще здесь царила полнейшая разруха: стола никто не поднял. Никто не разобрал разваленных Надиром полок, валявшихся на полу. Никто не собрал черепков и склянок, осколков, что лежали всюду и хрустели под ногами.

Садыков стоял у стены, скрестив руки на груди. Увидев меня, он выдохнул и отступил в сторону, освобождая проход.

Абдул-Хаким сидел на полу, привалившись спиной к глиняной стене. Рядом валялся пустой глиняный пузырёк из-под какого-то настоя. Лекарь был бледен. Губы у него дрожали, и он то и дело облизывал их. Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

Несколько мгновений я просто постоял над лекарем, рассматривая его. Мужчина явно был разбит. Совершенно.

Даже когда Громила, спящий на боку на своем топчане, замычал во сне, лекарь никак не отреагировал. Даже не пошевелился.

Я опустился рядом с ним на корточки. Посмотрел на пузырёк, потом на лекаря.

— Что ты выпил?

Он молчал. Пальцы его нервно теребили пуговку на вороте рубахи.

— Абдул-Хаким, — позвал я. — Что ты выпил?

— Настой болиголова, — прошептал он. И замолчал.

Я переглянулся с Садыковым. Угрюмый сапер просто пожал плечами.

— В пузырьке было мало, — добавил вдруг лекарь и как-то горько улыбнулся. — Я не умер. Зато теперь буду несколько дней мучаться животом.

— Зачем ты это сделал? — спросил я строго.

Он поднял глаза. В них стоял страх. Нет, не страх за свою собственную жизнь, который я заметил, когда Надир достал нож. Этот страх был иным. Глубоким, въевшимся в самую душу. Страх человека, долго бежавшего от мыслей о собственной тяжелой вине, но осознавшего ее, столкнувшись лицом к лицу с последствиями своих действий.

И, видимо, не захотевшего жить с этим осознанием.

— Я знал, что он придёт, — тихо, сбивчиво заговорил лекарь. — Знал уже давно. Но всегда думал, что это будет когда-то потом. Не сегодня. Всегда знал, что смогу убежать от мыслей о том, что сделал. Но…

Он замолчал. Обхватил колени руками и сжался, как будто хотел стать меньше.

— Когда он вошёл в дом, — продолжил он, — я понял, что не смогу. Что уже не смогу убежать… Что не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу оправдываться. Я струсил. Как тогда.

— Значит, говоришь, ты пытался убить себя из-за страха? — спросил я, вздохнув.

— Из-за вины. И из-за страха. Это одно и то же. Вина и страх — они давно стали одним.

Я смотрел на него. И понимал — он лукавит. Дело было не в вине. Лекарь долгие годы прекрасно жил с тем, что совершил. Но теперь он понял, что ему не убежать. Что Надир найдет его везде, где бы он ни спрятался. И смерть, в таком случае, станет для него мучительной, страшной и мерзкой.

Этого он испугался. Испугался боли. Испугался мести.

— Самоубийство — грех, — сказал я. — Ты знаешь, что говорит об этом твоя вера.

— Знаю, — он горько усмехнулся. — Аллах милостив. Он простит слабого. Мой настоящий грех не в том, что я пытался уйти из жизни. Мой настоящий грех в том, что случилось четыре года назад. И этого уже не исправить. Никакими молитвами. Никаким постом. Никакой смертью.

Он говорил это на удивление спокойно, почти буднично. Как о чём-то, что давно обдумал и принял.

— Ты боишься не смерти, — покачал я головой. — Ты боишься Надира.

Лекарь поднял голову. Губы его задрожали сильнее. Он молчал долго. Потом сглотнул и, обреченно выдохнув, покивал.

— Да, — прошептал он. — Я боюсь его. Я знаю, что он имеет право меня убить. Я знаю, что заслужил это. Но я боюсь боли. Боюсь крови. Боюсь смотреть ему в глаза, когда это случится. Я трус. Я всегда был трусом. Я…

Он осёкся. Закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Он не плакал. Только сидел и дрожал, словно бы страшная, ледяная хватка собственного осознания этой новой реальности, в которой он оказался, ледяной лапой схватила его сердце.

— Сейчас Надир тебя не тронет, — сказал я. — Я ему не позволю.

— А что будет потом? — спросил он глухо, не отнимая рук от лица. — Когда вы уйдёте? Когда я останусь с ним один на один?

Я помолчал. Потом ответил: