— Товарищ прапорщик! — крикнул Седых.

Я обернулся. Он стоял у края скалы, сложив одну руку рупором, а второй указывая в сторону горной тропы, по которой мы сюда добрались.

— На тропе кто-то есть! К нам идут!

— Кто⁈ — крикнул я, стараясь пересилить ветер. — Духи⁈

— Не… Не знаю!

Рябов уже бежал к Седых, чтобы разглядеть получше, кто там идет. Остальные замерли. Фокс вскинул автомат. Громила на том берегу, заметив, что бойцы зашевелились, крикнул что-то, но ветер унёс слова.

— Внимание всем! — приказал я. — Оружие к бою! Занять оборону! Без команды не стрелять!

Сапёры рассыпались по камням. Ковалёв лёг за валуном. Садыков припал к скале. Зуев лег прямо у края, держа автомат наготове. Связанный Стоун, лежавший у скалы, приподнял голову и тоже уставился на тропу, стараясь разглядеть хоть что-то.

— Без команды не стрелять! — приказал я.

Я шагнул вперёд и прищурился, вглядываясь в загустевающую серость сумерек. Это были две фигуры. Шли они быстро, почти бежали. Первый — долговязый, а второй — широкоплечий и приземистый.

Это были Астафьев и Гаврилов.

— Свои, — бросил я. — Отставить.

Фокс опустил автомат. Остальные расслабились, но не до конца. Что-то тревожное сквозило в том, как эти двое приближались к нашим позициям.

Они, наконец, подошли. Гаврилов тяжело дышал, на щеке у него запеклась кровь. Астафьев выглядел не лучше — форма в пыли, глаза бегают, влажные волосы прилипли ко лбу. Пономаренко и Климова с ними не было. Я это понял сразу. И все остальные тоже. Не нужно было иметь большого ума, чтобы понять, что случилось с этими бедолагами.

Астафьев остановился в нескольких шагах от меня. Оглядел мост, челнок, сапёров, которые смотрели на него с молчаливым ожиданием. Потом перевёл взгляд на меня.

— Товарищ прапорщик, — заговорил он, и голос у него был хриплый, сорванный, — я принимаю командование. Мои люди…

— Где ваши люди? — спросил я, и так зная ответ.

Астафьев повременил. Сглотнул и глянул на рядового Гаврилова, словно бы ожидая, что тот ответит за него. Конечно же, Гаврилов молчал.

— Я… я не обязан вам отчитываться, прапорщик Селихов, — проговорил он.

Астафьев пытался оставаться твердым, но его слова прозвучали не слишком убедительно.

— Я предупреждал, что не нужно ходить к машине, — покачал я головой. — Зря вы не послушали.

— Мы попали в засаду, — Астафьев выступил вперед. — Никто не мог знать что…

— Мог, — возразил я.

Астафьев замолчал. Зыркнул на остальных саперов, что были со мной.

— Климов и Пономаренко погибли как герои, — сказал он, — я организовал отступление… Они храбро сражались…

Я заметил, как Гаврилов горько, очень горько вздохнул и отвел взгляд.

— Ваши ошибки останутся на вашей совести, товарищ лейтенант, — проговорил я. — Но вы вовремя. Поможете с переправой.

— Вы не слышали, что я говорю? — Астафьев выступил вперед. — Я принимаю командование и…

Он осёкся. Потому что заметил, что остальные сапёры старательно делали вид, будто его тут и не было. Ковалёв опустил глаза. Седых отвернулся. Садыков сматывал верёвку. Зуев стоял, скрестив руки. Никто не сделал шага к нему. Никто не сказал «так точно».

Астафьев обвёл их взглядом. Лицо его дрогнуло. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле.

— Займитесь страхованным тросом, — сказал я ровно. — Его нужно подготовить для следующего рейса. Надир введет вас в курс дела.

Астафьев промолчал. И отвернулся. Гаврилов молча поплелся к Надиру. Астафьев остался стоять. Никто не подходил к нему. Никто не спрашивал, что случилось. Все и так знали.

Переправа, тем временем, продолжалась. За короткое время мы довольно слаженно переправили на тот берег Седых и Астафьева. Оба должны были помочь громиле принимать остальных.

Следующими в очереди были волкособов Надира. Мы быстро смонтировали на веревку люльку, и он подозвал Ак-Тара. Пёс подошёл, но, увидев люльку — странную конструкцию из салазок и верёвок, пахнущую жиром и людьми, — тут же попятился. Надир что-то сказал ему на дари — видимо, попытался успокоить. Ак-Тар заскулил, но подчинился. Забрался в люльку с помощью хозяина.

Фокс и Садыков принялись фиксировать зверя внутри. Ак-Тар лежал смирно, только хвост его как-то нервно подрагивал, и время от времени он поворачивал голову к хозяину, будто спрашивая: «Что происходит?»

— Давай, собака, — ласково сказал волкособу Садыков, не рискуя, впрочем, гладить пса. — Не боись. Переправим так, будто ты на том берегу и родилась.

— Это кобель, — спокойно пояснил Надир.

Ак-Тар посмотрел на Садыкова как на деревенского дурачка.

— Ну я ему под хвост не заглядывал, — пожал плечами Садыков.

— Если бы ты попробовал, — Надир улыбнулся. — Он бы откусил тебе нос.

Люлька пошла над пропастью. Ак-Тар замер. Только уши прижал, когда ветер особенно сильно качнул конструкцию. Когда люлька достигла берега, на том берегу долго ругались, кто же отвяжет волкособа. Никто сначала не хотел. Боялись. Потом все же Громила решил рискнуть и отвязал его. Пёс выпрыгнул, отряхнулся и тут же уставился на нашу сторону, ища взглядом Надира. А после и вовсе принялся нервно лаять.

С Кара-Таром вышло сложнее. Он рычал, когда его приматывали. Надир снова говорил с ним — дольше, чем с Ак-Таром. Потом люлька пошла по веревке, и Кара-Тар низко и очень тоскливо завыл. Да так, что даже у меня мурашки по спине побежали. Но всё обошлось. Громила принял и его.

Потом пошёл Горохов. Он порывался пойти на челноке, но я настоял на люльке. Мост не прощает ошибок. Горохов ворчал: «Я сам могу». Но все же подчинился. Его приматывали, а он смотрел в небо и ругался сквозь зубы и шипел от боли. Ругал то одного, то другого, кто, по его мнению, работал не слишком аккуратно, доставляя ему боль.

К тому же Горохов постоянно жаловался, мол, какой это позор. Замолчал только тогда, когда Фокс обвинил его в том, что он разнылся как девчонка. Горохов, конечно, послал снайпера по матушке, но больше не причитал.

Люлька ушла, и уже очень скоро мы наблюдали за тем, как Горохова принимает Громила.

Следом — Саша. Ему было лучше, он мог идти, но я не рисковал. Он подошёл ко мне, остановился. Посмотрел на мост, на челнок, на меня.

— А ты когда пойдешь? — спросил он. При этом брат продолжал дуться на меня, как красна девица.

— Последним.

— Почему? — Саша нахмурился. — Кто будет тебя страховать? Ты же останешься тут один.

Я было хотел просто приказать ему лезть в люльку, но потом просто вздохнул.

— Нужно, чтобы кто-то замыкал переправу. Не переживай. Меня будут страховать с того берега. Все будет хорошо.

Он больше ничего не сказал. Только угрюмо выдохнул. А потом забрался в люльку. Я проверял узлы, а он смотрел в тёмнеющее небо. Ветер трепал его отросшие волосы. Когда люлька ушла, он не оборачивался на наш берег. Не смотрел по сторонам. Саша выглядел так, словно бы и не было его в той люльке. Словно он где-то далеко-далеко. Смотрит в небо, но ничего не видит.

Стоуна тоже переправляли в люльке. Сначала его просто связали. Когда Фокс устал от его бесконечных колких замечаний, то попытался сунуть американцу кляп в рот. Стоун не сплоховал. Он укусил Фокса за палец, а потом и вовсе принялся плеваться. Целил во всех, кто пытался подобраться к нему, чтобы сунуть американцу в рот кляп.

В конце концов, общими усилиями, нам удалось его угомонить.

Так Стоун и поехал: связанный и лишенный своего самого главного оружия — острого языка. Больше он не сопротивлялся.

Когда Стоуна принимали, я ожидал, что Харрис не выдержит и попытается толкнуть американца в пропасть, но все обошлось.

Остальные пошли на челноке. Рябов. Садыков. Зуев. Астафьев с Гавриловым. Фокс. Один за другим — натяжение верёвок, скольжение по смазанному жиром канату, ветер, раскачивающий челнок. Но мы уже набили руку на этом деле, и переправа шла быстрее, чем вначале.